Габи замолкает вместе с актером, выдуманным ею, и на нее обрушивается шквал аплодисментов. Люди хлопают, они улыбаются, им нравится, и Габи чувствует себя абсолютно счастливой, обо всем на пару минут забыв. Она предельно обнажена перед этими незнакомыми людьми, они видят в ней самое личное, самое трепещущее, самое живое - ее фантазии. Для Габи нет ничего дороже моментов этой обнаженности, прямого контакта с их разумами, самого сладкого обмана.
Когда зрители требуют актеров на повторный поклон, она вызывает их в своем воображении, придумывая им улыбки, счастливые, как у нее самой.
Наконец, зрители начинают расходиться. Они с Альбрехтом сидят еще долго, около часа. Альбрехт молчит, и она молчит.
- Ты хотя бы боишься? - спрашивает он, когда от тишины готова разболеться голова.
- Немного.
- Бойся, дорогая. Помнишь золотое правило?
- Бей или беги. Ты же никогда ему не следуешь.
Альбрехт смеется, мурлычет:
- У меня другое. Улыбнись или солги.
В конце концов, Габи спрыгивает со сцены, берет перевозку. Прошло уже немало времени, все должны были разойтись. Альбрехт ведет ее под руку и, видимо, отчаявшись в чем-то убедить, снова молчит.
- Ты никогда не думал, что мы в каждый отдельный момент времени - более тупая версия нас в будущем? - говорит Габи. - Опыт постоянно накапливается, таким образом, мы никогда не сможем стать сложившимся проектом.
- Как пессимистично, - пожимает плечами Альбрехт.
- Но есть и хорошая новость: ты никогда не будешь тупее, чем в настоящий момент.
У черного входа их встречает Раду, на нем фиолетовая шуба, явно новая, но столь же безвкусная, как и предыдущая. Раду притягивает Габи к себе, утыкается носом ей в макушку и вручает маленький похоронный венок из белых лилий. Незаделанный в середине, он похож на головной убор, и Габи выпускает косы из-под ворота толстовки, надевает венок на голову.
- Он похоронный, Раду, - говорит она.
- Зато красивый, - пожимает плечами Раду. - В цветах это главное.
- У меня для тебя тоже кое-что есть, - Габи отдает Раду перевозку, и тот смеется зубасто и заразительно. Альбрехт чуть вскидывает бровь, но когда Раду поворачивается к нему, тут же улыбается самой очаровательной и приветливой улыбкой.
- О, Раду, как я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь!
- Не представляю, - честно говорит Раду. - Но спасибо, малыш, это приятно. Как я выгляжу?
- Очень миленько, - говорит Альбрехт невообразимо нейтральным тоном. - Где взял?
- В магазине, - пожимает плечами Раду. - Попросил Кристанию взять шубу, пока я трахаю продавщицу.
- Надеюсь, она хотя бы была симпатичная, - говорит Габи.
- Мне понравилась. Или ты о шубе?
На лице у Альбрехта, как только Раду отворачивается, сразу же появляется выражение, означающее необыкновенно сложную словесную конструкцию: надеюсь, твой социально неадаптированный Учитель покинет Будапешт как можно скорее.
Габи смотрит на Альбрехта осуждающе, а потом говорит быстро:
- А где Кристания?
- Ждет в машине.
- А откуда у вас машина? - спрашивает Альбрехт.
- Малыш Альбрехт, ты задаешь мне вопросы, на которые я вынужден буду ответить так, что тебе это не понравится. Зачем?
- Разумеется, из чистого любопытства, Раду, безо всякой мысли позади.
- То есть, я не должен считать тебя провокатором?
- Нет! - Альбрехт примирительно поднимает руки.
Еще некоторое время они идут вместе, и Габи чувствует нарастающую неловкость. Она почти рада, когда Альбрехт сворачивает на Арпад хид. И в то же время очень грустит, вдруг Альбрехт прав, она не вернется, а расстались они неприятно и нехорошо.
На прощание Альбрехт целует ее в щеку, и Габи говорит ему:
- Я тебе позвоню!
- А то, как же, - говорит Альбрехт неопределенно.
Габи смотрит ему вслед, пока он не заходит в метро. Отчего-то ей становится очень тоскливо, и Раду, почувствовав это, обнимает ее.
- Мне ужасно нравится то, что ты делаешь, - говорит Раду.
Габи знает, что говорит он совершенно искреннее. По крайней мере, Габи помнит, как он радовался у нее в голове, находясь в Лхасе. Орал, что спектакль - восторг, когда посмотрел его в ее мыслях.
- Не дает революция искупления без всеобщего совокупления!
- Это-то ты запомнил.
Он поправляет венок на ее голове, заботливым, естественным движением, и тогда Габи, наконец, спрашивает:
- Чего хочет Шаул?
- Этого, моя радость, никто знать не может.
У станции Лехель тер их ждет джип Мерседес с выбитым стеклом со стороны водителя.
- Выглядит довольно подозрительно, - говорит Габи. - Как твоя молдавская морда.
- Да, поэтому, давай-ка быстро убираться из Венгрии, пока меня не схватили, как нелегального иммигранта.
В машине на заднем сиденье их ждет Кристания. Она что-то яростно подчеркивает в учебнике по физиологии, грызет карандаш. Когда Габи занимает место рядом с водителем и оборачивается к ней, Кристания поднимает свои прозрачные, чуточку безумные глаза.
- Сестрица, Учитель, кажется, я все придумала. Смерть, это просто резкий скачок энтропии, и он теоретически обратим, как и любой беспорядок, который...
Кристания не договаривает, принимается яростно что-то писать прямо в учебнике.
