– Не, ба (отрицательно верчу головой) у меня делов много.
– И какие жа у тябя дела? – кряхтя опускается дед на табуретку.
– Схожу к деду Никите, он обещал мне сделать саблю. Буду рубать ею будяки*.
– Передавай сватам поклон, – говорит бабушка Варя на прощание.
Спустя пару минут я топаю по улице, прижимая к груди крынку. У наших ворот блестит на солнце новенький «Москвич» – с работы приехал папка.
На улице имеются еще три машины: «Победа» и две «Волги». На «Победе» ездит здоровенный толстый дядька, которого все зовут Фотограф, хотя его фамилия Удовиченко. Он заведует городской фотографией. А на «Волгах» с красивыми оленями на капотах, дядя Вася Лисов и дядя Толя Бандурин, оба работают у отца забойщиками.
Я как-то спросил у него, – па, а почему ты не купил «Волгу»? Она больше и красивее.
– Денег не хватило, – улыбнулся он.
– А у дядей Васи и Толи хватило?
– Ну да, они получают больше.
– Как так? Ты же их начальник.
– Больше всех на шахтах, зарабатывают забойщики с проходчиками сынок, и это справедливо.
Когда я подхожу к воротам, слева раздается громкий свист. На крыше дома напротив, в майке и трусах, стоит мой друг Сашка Винник. Задрав вверх голову и сунув в рот пальцы, гоняет голубей. В синем высоком небе кружится десяток дутышей и турманов.
– Здорово Сань! – ору я, наблюдая, как птицы поднимаются все выше.
– Здоровей видали! – откликается он, и снова свистит, длинно и с переливами.
Я так не умею и сокрушенно вздыхаю.
На нашей Луговой, в поселке и городе, полно голубятников. Причем в большинстве это взрослые дядьки. Они даже устраивают соревнования, чьи птицы выше летают. А еще на базаре в Кадиевке* (туда меня как-то брала мама) есть специальное место, где торгуют голубями. Каких там только нет! Я даже всех пород не знаю.
Дядя Алеша, Сашкин папка, тоже заядлый голубятник, а еще мой дядя Женя. На улице и «домиках», таких человек двадцать.
«Домики», это на самом деле два двухэтажных больших здания из рыжего песчаника и с высокими крышами, что за коротким переулком в сквере. Там всегда весело. В беседке, увитой плющом, взрослые мужики стучат костяшками домино, девчонки качаются на качелях или нянчат кукол, а пацаны играют в ножички или жошку.
Когда голуби в небе едва видны, я отвожу от птиц взгляд и направляюсь к калитке.
В летней кухне, за столом, уже сидит папка и завтракает, а мама в полисаднике за окном, срезает для Ляльки с куста, ветку сирени.
– Во, принес ряженку, – опускаю на стол крынку. После чего усаживаюсь на табурет напротив и болтаю ногами.
– Как там дед с бабушкой? – отставив в сторону пустую чашку, утирает папка губы полотенцем.
– Дед в саду, считает пчел, а бабушка занимается по дому.
– Ну-ну, – говорит он. Потом мы выходим на свежий воздух. Там папка усаживается на крашеную ступеньку крыльца (чиркнув спичкой закуривает), а я плюхаюсь на стильчик* под своей яблоней.
Папка у меня, что надо. Он чуть ниже деда Левки, жилистый, худощавый и похож на артиста Марка Бернеса из фильма «Два бойца», что я видел с пацанами в клубе. Ну, просто вылитый.
По моему разумению, он самый смелый человек на свете. Прошел всю войну (был офицером артиллеристом), за что имеет орден Красной звезды и несколько медалей. После войны пять лет был на Дальнем востоке, где валил лес, а затем приехал домой и женился на маме.
Она рассказывала, что на поселке папка был первый хулиган: пропускал занятия в школе и постоянно дрался. Причем не только с одногодками, но и со старшими парнями. Лупил всех и на него постоянно жаловались.
Как-то раз дед Левка осерчал, отхлестал папку вожжами и определил коногоном* в шахту, а немного спустя, взял к себе забойщиком в бригаду. Через год сын стал стахановцем* и его портрет в числе нескольких взрослых горняков, висел на досках почета в шахтоуправлении и клубе.
Перед войной папка состоял в городском кружке Осоавиахим*, где летал на планере, а еще купил себе мотоцикл и на спор въезжал на старый террикон, что за нашей улицей.
Террикон тот – будь здоров, мы иногда лазим на него с пацанами. Оттуда видать весь город внизу, Краснопольевский лес и поселки в степи – Анненку, Замковку, Сабовку и Ломоватку.
А вот в прошлом году, был случай. На шахте «Давыдовка», где папка теперь начальником, был другой, по фамилии Карпухин. Там, кроме местных горняков, работал десяток бывших заключенных, у нас их зовут «зэки». В округе есть целых три лагеря и часть освободившихся устраивается на шахты, поскольку там высокие зарплаты.
В утреннюю смену эти зэки пришли пьяные, за что Карпухин запретил им спуск в шахту, а те в отместку проломили ему обушком голову и организовали бузу.
Папку (он был помощником начальника) срочно вызвали на работу, и, приехав туда, он пригласил хулиганов в кабинет на беседу. Затем, как рассказывали очевидцы, внутри началась потасовка, один из них, разбив окно, выпрыгнул наружу, а двоих, в бессознательном состоянии, забрала приехавшая милиция. Зэков посадили, Карпухин долго лежал в больнице и стал инвалидом, а на его место назначили папку.
– Чем думаешь заниматься? – выпустив носом струйку дыма, задает он вопрос.
