«Что ж я извожусь-то? Чего мучаюсь? Нешто я виновата? Ну, как без меня лазарету-то? Вот нынче не было б меня – что бы Михайла Николаич один делал? А кто из мышьей травки настой варил? А кто бы мазь на таволге готовил? А кто бы Семёнова держал да уговаривал, когда ему перелом правили да лубки клали? Нет, нельзя мне уходить, никак нельзя… Ведь людям польза и облегченье, нешто можно таковым бросаться? – в который уже раз мучительно размышляла Устинья – словно муж стоял напротив и мог слышать её оправдания. – А Ефим не смыслит ничего, понимать не хочет… Брата и того не слушает, а кто его, кроме Антипа, вразумит? Ох, беда, и что поделать-то? Сходить, что ли, к нему, ещё раз, усовестить?» Но при воспоминании о том, как она бегала к мужскому острогу, а Ефим так и не вышел к ней, Устинья вновь почувствовала жгучую обиду. «Будто я гулящая какая! Как Жанетка эта его! Будто виноватая чем! Не могу я этак на людях срамиться, не могу, и всё! Ох, да что же делать мне с тобой, Ефим Прокопьич, что?..»
– Ты чего, милая, здесь стоишь?
Скрип входной двери и старушечий голос заставили Устю вздрогнуть и отвлечься от горестных мыслей. Из дверного проёма на неё смотрела закутанная в платок кухарка Брагина.
– Добрый вечер, Степанида Захаровна, – низко, по-деревенски поклонилась Устинья. – Меня господин Иверзнев послал… С лекарством для Алексея Афанасьича. Сам прощенья просит, никак не может вырваться: несчастье нынче на заводе-то…
– Да уж знаем, слышали, – вздохнула старуха. – Эка оказья нехорошая вышла… Ты заходь. Давать-то лекарствие умеешь?
– Невелика наука, – улыбнулась Устинья, старательно обметая коты потрёпанным гусиным крылом.
Захаровна посмотрела недоверчиво, но промолчала. Подождала, пока Устя снимет кожух и платок, аккуратно уложит их на лавку в сенях и размотает тряпицу с бутылочкой.
– Идём, милая. Молодой барин уж в постеле. Они подолгу не спят, маются… И с чего только? Бессонь – болезнь стариковская, а они у нас махоньки…
Идя вслед за кухаркой по тёмным сеням, Устя невольно оробела: в господских комнатах ей приходилось бывать лишь один раз: в Москве, у Иверзневых. Дома, в Болотееве, деревенских не пускали дальше барского двора. «Слава богу, в чистое одета…» – испуганно подумала она, когда Захаровна отворила низенькую дверь и возвестила:
– Алёшенька, это от доктора нашего, с лекарством. Изволь, голубь, выпить! – Захаровна подтолкнула Устинью вперёд и неуверенно взглянула на неё. – Управишься сама-то? У меня в кухне тесто ставлено, и как есть сейчас через край сбежит! Как назад пойдёшь, кликни меня с кухни, провожу!
Войдя, Устинья робко осмотрела комнату с разобранной постелью. Сероглазый мальчик в расстёгнутой на груди рубахе сидел под одеялом, засыпанным книгами, и удивлённо улыбался нежданной гостье. Та несмело улыбнулась в ответ, поклонилась:
– Доброго вам вечера, барин! Уж простите, что Михайла Николаевич не сам пришёл, а меня прислал. Куда как заняты они нынче!
– Добрый вечер. А как тебя зовут? – спокойно спросил мальчик.
– Устиньей, ваша милость.
– Я не милость, я Алёша. Меня так все зовут, и ты тоже так говори.
– Как прикажете. Извольте сесть ровненько, сейчас в ложечку вам налью… – Устинья вытащила из бутыли пробку.
Мальчик с плохо скрываемым отвращением наблюдал за тем, как жидкость льётся в ложку, но рот покорно открыл.
– Вот… Вот… Вот… и сахарочку извольте! – Устинья шлёпнула прямо на розовый язык Алёши кусочек сахара. – Вот и молодец вы! Теперь и почивать можно, помолившись!
– Я всё равно не засну, – грустно вздохнул мальчик, откидываясь на подушки. – Папы нет, он на заводе… Захаровна занята… И неловко её отрывать, она весь день на ногах. А читать уже темно. Папа не позволяет, говорит, что не хватало мне ещё испортить глаза.
– Родителя слушаться надо, – подтвердила Устя, уматывая бутыль в тряпицу. – Да и ночь на дворе, спать положено крещёным людям!
– Я крещёный, но всё равно не усну, – без улыбки сказал Алёша. – Почему-то не могу. Ночью особенно скучно бывает. Лежишь, лежишь, думаешь… Все истории из книг вспомнишь… Маму… А если засыпаю, то хожу во сне! Я этого, вообрази, даже не помню, а Захаровна говорит…
– Во сне бродите, барин? – Устинья отставила бутылочку, подошла ближе к кровати. – И часто так с вами? Вы Михайле Николаичу говорили ли?
– Нет. А разве нужно? – пожал плечами мальчик. – У меня ведь болезнь сердца, при чём тут… Почему ты рассердилась?
– И Господь с вами, барин, смеем ли мы… – машинально пробормотала Устинья, сдвинув брови и напряжённо думая о чём-то.
Алёша смотрел на неё с растущим интересом.
– А во сне-то круглым годом ходите? – вдруг спросила Устинья. – Аль только летом или зимой?
– Зимой! – неожиданно звонко рассмеялся мальчик. – Всегда только зимой! Летом, не поверишь, сплю как убитый – и никакой бессонницы! Да кто же болеет летом?! Летом можно и на рыбалку, и на покосы, и купаться, и скакать верхом…
– Обучены? И часто скачете?
– Да всегда! Ты бы видела моего мышастого, быстрее его в свете нет! Мы с Хасбулатом, это папенькин черкес, носимся до реки и обратно, а потом…
