– Благодарю вас, – перебила она. – Возвращайтесь домой, как управитесь, а я… Мне уже пора.
Никита не успел оглянуться – а жены уже не было рядом: она исчезла в тумане, как привидение. Он стоял один на пустой дороге. Сверху насмешливо косился месяц. Где-то совсем рядом фыркали цыганские кони, слышался поддразнивающий мужской голос, ему со смехом отвечал девичий. Потом захохотали оба. Раздался плеск, и Закатов понял, что каким-то образом добрёл в тумане до берега реки.
«Так ведь и в воду свалиться недолго… Что за туман нынче, не видать ничего!» – Закатов медленно повернулся, пошёл назад, на мутно светящиеся огоньки табора. Весенняя ночь была тёплой, но Никита чувствовал озноб. На душе было тягостно.
Только сейчас он сообразил, что Настя ушла одна – сквозь ночь и туман, мимо цыган, которых она, кажется, боялась. А ему, законному супругу, и в голову не пришло задержать, проводить, лично отконвоировать до дому, махнув рукой на все свои дела в таборе… Коих, к слову сказать, у него и не было вовсе. Просто поддался старой привычке приходить к цыганам, слушать их голоса и песни, видеть эти чёрные разбойничьи рожи – только и всего. А единственная женщина, которая согласилась жить с ним до конца своих дней, теперь едет домой одна, в темноте… В округе орудует этот Стриж, а с Настей – никого.
«И, спрашивается, кто ты, брат Закатов, после всего этого?!» – совершенно Мишкиными словами подумал про себя Никита. Остановился, усмехнулся в темноте. Вполголоса ответил: так, словно друг был рядом и мог его слышать:
– Сущая скотина и свинья. Ты прав. И всегда был прав.
Рядом было тихо: голоса у реки умолкли. Постояв немного, Никита пошёл дальше. Из-под ног с тихим писком выскочила полёвка. Совсем рядом, чуть не задев его щёку мягким крылом, бесшумно пронеслась охотящаяся сова. Собачий лай со стороны деревни стих, и отчётливей раздалась в тёмном свежем воздухе цыганская песня. Никита машинально прислушался. Криво усмехнулся, подумав о том, что за минувшие три года так и не решился написать Мишке о том, что теперь женат.
«Да, скотина и свинья. И трус вдобавок. Потому что прекрасно знаешь, ЧТО Мишка напишет тебе в ответ. Но… Что же ещё можно было сделать? Ведь для Насти всё же лучше, я надеюсь, жить со мной, чем в приживалках у тётки под Витебском! Она сама сколько раз говорила об этом, а лгать она совершенно не умеет. Да и нужды нет! И я никогда не лгал ей, она знает, почему я женился… Ни о какой любви и речи не было… Но разве я первый, разве последний?..» Но тут, словно в ответ на эти мысли, Никита так отчётливо представил себе лицо своего друга, что по спине пробежали мурашки.
«Мишка, ей-богу, шёл бы ты к чёрту! – с тоской подумал он. – Сам бы вот посидел в одиночестве целую зиму! В глухой деревне, без книг, без развлечений, с одним вечно пьяным Кузьмой в сенях и дурой-кухаркой… Поглядел бы я на тебя тогда! И моя Настя жила так же. С пьяницей-отцом, который часа в своей жизни о ней не думал! Без приданого, без малейшей возможности устроить свою судьбу… На этаком безрыбье и я оказался жирным карасём – так кому же от этого плохо? Жизни ты не нюхал, брат, у маменьки да старших братьев под мышкой, так что заткнись!»
Но тут же Никита вспомнил, что Мишка на войне наглотался этой самой жизни по горло. И его теперешнее сибирское житьё навряд ли веселее, чем болотеевские вечера. Душу окатило жаркой волной стыда. Шёпотом выругавшись, он нагнулся, опустил ладонь в сочащуюся росой холодную траву, с силой провёл по лицу – и это помогло. Решительно приказав себе не сходить с ума, Закатов зашагал к табору.
