…Когда тарантас вкатился на двор имения, солнце стояло уже высоко над крышей дома. Из сарая доносились удары топора, где-то на задворках голосил петух. От бессонной ночи и долгого пути пешком Никита устал так, что в голове было пусто и звонко, как в глиняной корчаге. Ему хотелось повалиться на кровать и закрыть глаза. Кроме того, он не знал, как вести себя с Настей. Ещё ни разу ему не пришлось пропасть на целую ночь, не известив об этом жену. Он пытался поразмыслить об этом по дороге – но в голове, хоть убей, была Вера, одна только Вера. И думать о чём-то другом не получалось совсем. И вот теперь волей-неволей нужно было как-то…
Довести мысль до конца Закатову не удалось: Настя уже показалась на крыльце. Она была в своём обычном саржевом платье, с наброшенной на плечи шалью – свадебным подарком. Лицо её было спокойным. Только растрёпанная причёска и тёмные круги у глаз говорили о том, что она тоже не спала этой ночью.
– Доброе утро, друг мой, – услышал Никита обычный, резковатый голос жены. – Где это вас носило? Я уж не знала, что и думать! Уехали на час к Браницким долг вернуть – и до утра пропали!
– Прости… так уж вышло – времени не рассчитал.
– Чем же заняты были?
Врать Никита всегда умел плохо и сейчас молчал, как дурак, глядя в бледное, усталое лицо жены. На счастье, за спиной его раздалось шуршание, и из тарантаса на траву выпала Василиса – о которой он в очередной раз благополучно забыл. И на Никиту снизошло озарение:
– Веришь ли, сам не думал, что так окажется, но… Встретился там с Агариным, была предложена партия в вист, потом другая… и вот, так увлеклись, что не заметили, как ночь прошла! Зато – посмотри, какое приобретение! Васёна, подойди, это вот барыня твоя… Думаю, такая красота недёшева. Правда, я не спросил у Мефодия Аполлоныча, что она умеет делать. Впрочем, теперь ты и сама это выяснишь.
Василиса низко, до земли поклонилась барыне и замерла, уставившись в землю. Настя спустилась с крыльца, подошла, внимательно осмотрела девку.
– Что у тебя с ногами, милая?
– За дрожками бежала, барыня, – ровным, каким-то неживым голосом ответила Василиса.
– Как… за дрожками? – Настя поняла не сразу, а уразумев, нахмурилась. – Чем же ты так провинилась?
– Молодому барину не потрафила, – всё так же безжизненно ответила девка. Спутанная прядь волос упала ей на лицо. Василиса не убрала её.
– Что ж… – Настя помолчала. – Ну, коль так… Дунька! Дунька!
С крыльца скатилась взъерошенная начальница девичьей. Рыжие волосы, выбившиеся из косы, воинственно топорщились, фартук съехал набок. Выразительно осмотрев безмолвную Василису с ног до головы, она сморщила нос и повлекла новое приобретение в девичью. Настя снова повернулась к мужу:
– Что ж, Никита Владимирович, коли хотите завтракать, то Дунька сейчас вернётся и подаст. Я распоряжусь.
Сказала – и сразу же скрылась в доме. Никита, слегка озадаченный и уяснивший лишь то, что разноса за проведённую невесть где ночь не будет, пошёл следом.
В окна большой столовой лился блёклый свет. В палисаднике чуть слышно шелестели тонкие, лишь месяц назад привезённые из леса берёзки. Листьев на них уже не было, и почти прозрачные ветви чертили голубоватое, словно выцветшее небо. Никита сел за стол, мельком увидел своё отражение в медном боке самовара, поморщился. Через пять минут за дверями зашлёпали босые ноги, и в столовую вошла насупленная Дунька с подносом. Следом спешили ещё две девки, тоже с поклажей.
– Извольте, барин, – кашка пшённая… Блинчики… Полотки… Сливки… Сичас положу. Глашка, Агафья, брысь отселева!
Девок сдуло – только подолы метнулись у двери. Дунька, ещё суровей сдвинув брови, встала с ложкой у стола и сдёрнула крышку с котелка. От каши поднялось ароматное облачко, оконное стекло немедленно запотело.
Закатова позабавила Дунькина суровость.
– Ты ступай, я сам управлюсь.
– Не велено, – последовал упрямый ответ. – Барыня приказали подать.
– Ну а я барин, и велю тебе идти.
– А я не ваша, а Настасьи Дмитриевны! Она меня на вас не отписывала! Одна её воля надо мной и есть!
– Дунька, ты что – белены объелась? – заинтересовался Закатов. – Или не выспалась?
– Выспишься тут с вами! Почитай что вся дворня, подымя хвосты, по округе бегала, вас искаючи! – Дунька яростно шлёпнула в тарелку жёлтый комок каши. – Гришка, Агариных беглый, в лесу озорует – аль не слыхали?! Настасья Дмитриевна, голубушка, извелась вся! Ни есть, ни спать не могла! Да вы, говорю, не мучьтесь, а пошлите человека к Браницким, пущай скажут, был до них наш барин да уехал ли домой? Нет, говорят, этак я Никите Владимировичу конфуз сделаю, все соседи подумают, будто его жена на поводке держит, никуда не отпущает… А сами ревут так, что душа перевёртывается! Весь пузырь капель лавровишневых я на них извела, а толку – чуть! Только тогда успокоились, когда я потихоньку Ермолая верхи к Браницким отослала и он своими глазами ваш тарантас увидал и Кузьму на ём! А к рассвету барыня кинулись себе простоквашу на лицо нашлёпывать, чтоб и тени тех слёз не было! Как же – барин обеспокоятся!
