– Стало быть, Устинья, которая по мужу Силина, и Катерина Мурашкина… – Некрасивое лицо Брагина было абсолютно серьёзным. – Что ж… Если у них, по вашим словам, такие исключительные способности, то извольте, я пришлю их вам. Пока что можете распоряжаться в больнице на ваше усмотрение. А вечером жду вас в гости. Уверен, что и сын будет в нетерпении.
– Благодарю вас, – Михаил поднялся, коротко поклонился. Уже подойдя к порогу, спросил: – Скажите, а вашего горца там, в сенях, действительно зовут Хасбулат?
– Он черкес, – уточнил Брагин. – И настоящего его имени вам нипочём не выговорить. Мне, впрочем, тоже. Хасбулатом – это я его окрестил. Он, изволите видеть, у себя в ауле жену зарезал из ревности. И соседа, который эту жену пытался украсть. Хасбулат у меня при Алёшке состоит, я им полностью доволен.
– Понятно, – слегка растерянно сказал Иверзнев. – В таком случае – до вечера, Афанасий Егорович.
Когда за Михаилом закрылась дверь, Брагин недоверчиво усмехнулся, пожал плечами. Встал и, сделав несколько шагов по кабинету, снова глубоко задумался у окна.
Первый снег в Москве выпал поздно, в самом конце ноября. Он хлопьями валился с тяжёлого свинцового неба, нависшего над церквушками и домиками Замоскворечья. Белесые полосы мелькали между липами и вётлами, ложились на высокие заборы, на крыши и наличники. На тротуарах уже высились пушистые островки. Лужи были покрыты тонким ледком. Он с хрустом ломался, когда по нему ступали две савраски, влекущие похоронные дроги с закрытым гробом.
Похороны были бедными: за гробом шло всего несколько человек. Все они были молоды: двое студентов, сжимающих в руках университетские фуражки, двое мастеровых – судя по перемазанным красками зипунам – красильных или иконных мастерских, и три девушки. Одна из них горько всхлипывала, цепляясь за локти подруг. Те наперебой утешали плачущую:
– Варенька, милая, да что ж поделать-то… Такова доля людская! – гудела низким, почти мужским альтом девица дет двадцати в мужском овчинном полушубке. Её круглое веснушчатое озабоченное лицо выражало искреннее сочувствие. Красные от холода пальцы беспрестанно гладили рукав подруги. – Оно что же, оно от бога положено – старым-то людям помирать. Горе, а куда ж деться? Ты не убивайся, мы тебя не бросим, нешто не свои люди? Ты – мастерица, девица честная, разумная. Мы ещё тебя замуж за стоящего человека выдадим, а Трофим Игнатьич на небеси возрадуется…
– Какие глупости, Флёна, право, ты несёшь! – грустно перебила её худенькая девушка в чёрном изящном, но потёртом пальто, которое уже не раз было чинено и перешито. Вместо платка на ней был такой же потёртый ватный капор, из-под которого выбивались непослушные пряди светлых волос. Лицо девушки было бледным и болезненным, но голос звучал твёрдо. – У Вари такое горе, а у тебя одно замужество на уме! Ей теперь нужно думать, как прожить… Ох, ведь почти всё, что было, эти похороны съели! Ну, ничего, ничего. В одном Флёна права – вместе не пропадём!
Но Варя, не слушая подруг, плакала навзрыд. Старый пуховый платок совсем сполз с её головы, подставив под снежные хлопья рыжие, роскошной густоты волосы. Слёзы ползли по лицу, девушка не вытирала их, горестно шепча:
– Тятенька, милый, родненький, да на кого ж вы меня покинули… Да как же я без вас теперь… Да что же мне делать, как жить-то, господи… Тятенька-а-а…
Снег пошёл гуще. Впереди уже виднелась ограда Пятницкого кладбища, откуда доносился унылый церковный звон.
– Мало поминок, так ещё и здесь убытки! – мрачно сказал один из студентов, комкая в кулаке фуражку и ероша чёрные, и без того растрёпанные волосы. – Видано дело – попу заплати, причту – заплати, богомолкам этим – заплати… На одни свечи полтина ушла! А покойный и в Бога-то веровал для приличия, и монашек галками бессмысленными называл! Я сам слышал! Право слово, лучше бы за квартиру заплатили да красок Варваре Трофимовне купили! Киноварь вчистую вышла ещё третьего дня!
– Андрей, да помолчи же ты, дурак! – сердито оборвал его товарищ. – Похороны и те для своих проповедей выбрал! Если Варя захотела панихиду – значит, так надо! И не наше дело рассуждать! Тем более что пользы в твоих рассуждениях – нуль! Скажи лучше – отпустит Канавин киновари в кредит или лучше и не соваться?
– Тебе, Петька, не отпустит, вид у тебя не кредитный… а вот Анниньку пошлём. Да и заплатить можно будет в пятницу, когда у меня за уроки расчёт будет. Худо то, что Емельянов за квартиру вперёд просит, ирод… будто не видит, в каком Варвара Трофимовна положении! С него станется и на улицу выставить!
– Ну, этого мы не допустим! У меня есть кое-какие мысли. Вот только сейчас, боюсь, не время…
