Нет, не плакала, не задавала вселенной вопросы — зачем? почему? в чем нагрешила? Не капризничала. Просто ей все стало неинтересно. Утомительно стало, когда почти известен конец — лучше уж побыстрее.
И конечно, боялась страданий — не из-за себя, из-за него. Все приговаривала:
— Лишь бы тебе не досталось! Лишь бы не мучить тебя!
В который раз он удивлялся — нет, поражался! — ее стойкости и отсутствию эгоизма. Даже в такой ситуации она думала о других.
Илье говорить категорически запретила:
— Только попробуй, из дома уйду. Он не может помочь, так зачем его тревожить, зачем мучить?
Нет, в чем-то права. Но как же так? Правильно ли это? Ведь сын тоже имеет право хотя бы знать, что происходит. Александр ему про диагноз не рассказал, а вот приехать попросил:
— Мать хандрит, плохо себя чувствует. Да нет, ничего страшного! Честное слово. Возраст, сынок. А как ты хотел?
— Я хотел, чтобы вы приехали, чтобы мы были рядом! — жестко ответил Илья. — И тогда все было бы проще! Вот чего я хотел!
«Проще, — подумал Александр, — или тяжелее. Для вас». Илья приехал за месяц до Зоиного ухода. Она была уже совсем плоха, почти не вставала, но тут встала, попросила вызвать парикмахера и маникюршу. Впервые в жизни — на дом.
Он сбегал в соседнюю парикмахерскую и, все объяснив, договорился с девочками.
Пыталась что-то приготовить, но сил не хватило. Тогда он купил все готовое. Илья у них человек неприхотливый. Пенка тоже не из кулинарок — едят просто, без затей, почти не замечая того, что едят.
Сын все понял, хотя Зоя держалась. Держалась изо всех сил. Он рвался что-то сделать, звонил в Америку друзьям, писал письма в госпитали. Пока Зоя его не остановила:
— Не суетись, сынок! Все будет так, как должно.
И Александр впервые увидел, как его сильный, мужественный взрослый сын разрыдался.
Зоя взяла Илью за руку. Александр вышел из комнаты, чтобы они попрощались. Мать и сын. Самые близкие люди. Сейчас им не нужно мешать.
Илья уехал. А Зоя ушла почти сразу после его отъезда. Кое-как продержалась неделю, и те последние крохи жизненных сил, которые ее удерживали еще на этом свете, сразу исчезли, испарились, как испаряется влага на стекле после дождя. Теперь она не вставала. Совсем.
Александра она попросила:
— Ты, Шура, только меня не трогай! Все же понятно. И никого не зови. Дай мне уйти спокойно. Пожалуйста.
Он все исполнил. Никаких врачей, никакой родни. Никаких известий и новостей. Илья звонил ежедневно, но Зоя трубку брать отказалась.
Александр понял: храбриться больше сил нет, а пищать еле слышным ослабленным и «мертвым» голосом — зачем?
Лишняя боль сыну.
Накануне Зоиного ухода — оба понимали, что уже близко, уже вот-вот — она попросила Александра посидеть возле нее.
Обычно в последнее время гнала: «Иди ради бога! Мне одной легче». А здесь попросила:
— Шура! Сядь, пожалуйста, рядом.
Он взял ее за руку. Она дремала. Теперь она вообще постоянно дремала, и было непонятно, где она — там или здесь. Скорее всего, на переходе. На переходе, на стыке двух миров. Немного здесь, немного там.
Между «там» и «здесь» — наверное, так.
Он с тревогой вглядывался в ее лицо — слава богу, оно было спокойно и безмятежно. Никакой боли, никакой тоски. Это было другое лицо, не Зоино. Ее лицо всегда было милым, серьезным или смешливым. Но всегда очень живым. А здесь… Не маска, нет! Просто лицо человека, который… готовится. Который… готов.
Покой, умиротворение, вечная тишина… Это она с лихвой заслужила.
К половине первого Зоя очнулась — чуть приоткрылись глаза, дрогнули ресницы.
— Шура, ты еще здесь? Иди спать, дорогой.
Он кивнул. Затекла рука, болела спина, гудели ноги. Очень хотелось лечь на кровать, вытянуться, закрыть глаза. Отдохнуть.
Так он и сделал. Правда, постель не разбирал и одежды не снял — мало ли что? Вдруг? Например, понадобится «Скорая помощь».
Проснулся через пару часов. Глянул на будильник и вздрогнул — было полпятого утра.
Быстро вскочил с кровати и бросился в Зоину комнату.
Понял, как только приоткрыл дверь, — ее больше не было. Всё.
Тишина стояла такая, что ему стало страшно.
«Все кончилось, — подумал он. — И как страшно тихо! Нет ничего — даже ее дыхания, ее тихих стонов. И Зои тоже нет».
Александр подошел к ней. Она подготовилась к уходу — даже руки, бледные, истонченные, почти прозрачные, лежали поверх одеяла, сложенные крест-накрест — так, как и следовало. Он сел на стул возле кровати. Даже глаза закрыла — никого не беспокоить, никому не причинять хлопот.
Он просидел так долго, часа три или больше. Время летело незаметно — только за окном сделалось совсем светло и весело расчирикались воробьи. Солнце набирало яркость и тепло, по асфальту стучали чьи-то каблучки, и громко капризничал ребенок, не желая идти в детский сад.
Александр очнулся, погладил Зою по руке и вышел из комнаты.
Теперь надо было заниматься делами. Вот ведь слово-то, а? Ему стало нехорошо — замутило, закружилась голова и стали ватными ноги.
Он распахнул кухонное окно, и в него с новой силой ворвались запахи и звуки жизни.
«А я живу», — мелькнуло у него в голове. И ему стало стыдно, неловко.
