– Сабина… – только и произнесла она. Уронила сигарету на блюдце, встала. И, быстро подойдя к Сабине, обняла ее. Всего несколько минут назад Сабину тоже обнимали, сейчас объятие было таким же и не таким. От Китти пахло дымом и чем-то соленым и чуть-чуть – мылом и пудрой. Сабина легонько погладила ее спину. Продлив объятие чуть дольше, чем предполагают нормы вежливости, Китти опустила руки. Когда она сделала шаг назад, стало видно, что она улыбается и вот-вот заплачет. – Хорошенькое впечатление я, наверное, на вас произвела – при первом знакомстве! – Она засмеялась и тыльной стороной руки вытерла со щек слезы.
Парсифаль тоже плакал и смеялся одновременно. И еще смеялся, когда смущался.
– Я в последнее время постоянно реву. Простите, что с ужином так вышло. Думала, что выберусь рано, а приехала уже сильно за полночь.
Знала ли она, как похожа на Парсифаля? Замечала ли это сходство на фотографиях?
– Да я и не хотела есть.
– Наверное, я вас разбудила. Разбудила, да?
– Не думаю, что так, – сказала Сабина.
Неужели она не спала? Сабину не покидало чувство, что она побывала на улице. Неужели бродила во сне? От такой мысли Сабину бросило в дрожь, и она взглянула в окно. Увидела два освещенных уличным фонарем алюминиевых столба для сушки белья. Веревки между ними не было.
– Снаружи – черт-те что, никак не прояснится.
– А я все никак не проснусь, – призналась Сабина.
На лице Китти мелькнуло беспокойство – на лице столь Парсифалевом, что Сабина готова была смотреть на него всю ночь. Двадцать два года она в него вглядывалась. Видела его в гриме, пышущее жаром во время болезни, спящее. Она узнала бы это лицо где угодно.
– Идите обратно в постель, – сказала Китти. – Вы измотались, наверное. А я вас, как понимаю, разбудила.
Сабина, зевнув, покачала головой. Села за кухонный стол.
– Можно мне одну? – спросила она, беря со стола пачку сигарет.
– Вы курите? Вот уж не думала, что в Калифорнии кто-то курит!
– Я не курю, но я же не в Калифорнии.
Сабина трижды пыталась прикурить от зажигалки, пока Китти не протянула через стол руку, чтобы помочь. Щелкнула, и из синего пластикового коробка тут же вырвался огонек. «Защита от ребенка», – пояснила Китти. Сидя друг напротив друга, женщины курили, и каждая старалась не пожирать глазами собеседницу.
– Спасибо, что так хорошо приняли маму, – сказала Китти. – В Лос-Анджелесе ее обихаживали и еще сюда к нам приехали навестить. Ей это здорово помогло.
– Мама у вас потрясающая.
Китти кивнула без особого энтузиазма.
– Да, но далеко не все на вашем месте поступили бы так же. Не каждый готов себя утруждать ради каких-то людей из прошлого.
Было время, когда Сабина считала, что личное – это личное, надо держать его при себе. Но теперь все, что было так важно для нее, принадлежало уже не только ей.
– Я плоховато справлялась со всем, что на меня навалилось, – сказала она. – Так что мама ваша и Берти мне тоже здорово помогли.
Китти, похоже, ее поняла. Может быть, она и сама справлялась плоховато.
– Простите, что я на похороны Гая не приехала. Будь хоть малейшая возможность, я бы, уж поверьте, добралась.
– Вы не знали, – сказала Сабина. – А я про вас не знала.
– И все же мне очень стыдно. – Прикрыв рукой глаза, Китти покачала головой. – Поверить не могу, что сижу и разговариваю с женой Гая!
Почему же быть женой Гая – совсем не то, что женой Парсифаля? Гая Сабина не знала. Она чувствовала себя какой-то лгуньей, исподволь готовясь к еще одной ночи откровений, наподобие той, что пережила с Дот в «Шератоне». Ведь она жена Парсифаля!
– Послушайте, – сказала она, – нам надо прояснить одну вещь.
– Что Гай был геем?
Сабина вздохнула.
– Это мать вам сказала?
– Он всегда был геем. – Выгнув шею, Китти пустила к потолку струйку дыма. – И, по-моему, наоборот: сказала об этом матери я. Но точно не помню.
– Понятно.
– Мне не важно, как вы устроили свой брак. А вот что важно, так это то, что вы его знали, что были с ним рядом. Были с ним все годы, когда меня рядом не было. Вы были с ним, когда он умирал. Ведь так?
Сабина кивнула. И опять перенеслась в тот подвальный кабинет «Седарс-Синая», под слепящий свет ламп, и увидела его, распростертого на языке аппарата МРТ. Она отогнала видение прочь.
Китти ожидала еще каких-то слов. Их не было. Тогда она спросила:
– А как он?..
Взгляд Китти пронизывал ее насквозь. Но рука Сабины, державшая сигарету, не дрогнула, застыв над столом, не достигнув рта.
– Очень быстро. Заболела голова. Аневризма. Разрыв сосуда. И все.
Глаза Китти вновь наполнились слезами, и она отвернулась. Китти могла бы показаться Сабине старше Парсифаля, не состарься тот под конец так заметно. Много лет он был младшим, в какой-то период они сравнялись годами, а перед смертью он превратился в старшего брата.
Рукавом толстовки Китти промокнула нос.
– Вам мама говорила, что я сына Гаем назвала? Моего младшего. Старший у меня – Говард, в честь отца, а младший все-таки Гай. Может, мне следует теперь его переименовать? Правда, футболисту по имени Парсифаль может прийтись нелегко.
– Тогда, наверное, не стоит.
