Надо было бы сделать шаг вперед, под струи, но Сабина стояла, едва не касаясь носом серебристого диска душа, и лишь жмурилась, позволяя воде бить себе в лицо. Все в этой истории было перевернуто с ног на голову. Это в Лос-Анджелесе люди убивают друг друга. А в Небраску сбегают потом, чтобы забыть и забыться. Чтобы спрятаться в огромности пустого пространства. Кому в голову придет искать человека в Небраске! Да здесь в каждом третьем доме наверняка живет кто-то из программы защиты свидетелей! И все же каким-то образом план Парсифаля удался. В городе, где отцеубийцы бродят стаями, его не заметили, не обнаружили. Сабина ждала, когда же все узнанное ею теперь повергнет ее в пучину отчаяния, однако чем дольше ждала, тем яснее становилось, что пучина не разверзнется. Все удары Сабина приняла и вынесла с должной степенью мученья: смерть Фана, а затем и Парсифаля, и внезапное явление его родных, и все прочие внезапности. Но мысль о том, что Парсифаль убил своего отца, пускай случайно, но убил, убил бейсбольной битой, в это утро почему-то ее почти не беспокоила. Пар в ванной пробудил десятилетиями копившиеся здесь и пропитавшие стены запахи мыла и шампуня. Сабина, голая, нырнула в пахнущее морским берегом, цветами, травами облако и подставила шею потоку почти невыносимо горячей воды. На его месте она бы тоже не сказала. Вот и найдено разумное и утешительное оправдание. Теперь понятно, почему Парсифаль лгал ей и почему эта ложь оказалась правдивее, чем вся скрытая им правда. Случай и только случай определяет, где мы появляемся на свет. Не было у Сабины никакого священного права ни на то, чтобы родиться в Израиле, ни на то, чтобы расти в милом семейном гнездышке в Фэрфаксе. Этот дом в Небраске мог бы быть ее домом. Она, а не Парсифаль могла схватить биту, ощутить в руках ее прохладную тяжесть. А потом – тоже отсекла бы прошлое, вырезала бы его из своей жизни, как вырезают заметку из газеты, и люди видели бы, что чего-то не хватает, но чего именно – так и не узнали бы. И как бы ни хотелось Сабине, чтобы он в свое время доверился ей, а она могла бы его утешить и простить, она понимала, что, будь это ее жизнь, поступила бы как он, потому что не могло быть такого, чтобы, сидя с ним на кухне за утренним кофе, Сабина вдруг отодвинула тарелки, взяла его руки в свои и, сжав их, сказала: «Послушай, я должна тебе в чем-то признаться». Парсифаль, ее друг, ее муж, выстроил свое счастье, как строят надежный в бурях баркас – тщательно, шаг за шагом. И прошлое, теперь уже не принадлежавшее ему, было отброшено и, подобно отвязанному якорю, скользнуло в темные, заросшие водорослями океанские глубины. Много лет наблюдая его сон, вглядываясь в его лицо при пробуждении, она знала точно, что кошмары его не мучают. И это наполняло Сабину радостью и утешением: Парсифаль спасся – прыгнул в свой надежный баркас и тем сохранил себе жизнь. Баркасом стал для него Лос-Анджелес, и синяя океанская волна омывала его опущенные в воду пальцы. А назад вернулась Сабина. Это ей сейчас лежать на дне, прижимая к груди якорь.
Вода из горячей сделалась еле теплой, тут же сменившись попросту холодной, и из душа пришлось вылезать. В зеркале отразился лишь густой пар. Она вытерлась, оделась и прошла в кухню, где за своим кофе сидела Дот Феттерс, устремив взгляд в слепящую белизну за окном.
– Я что-то заспалась, – сказала Сабина.
– Легла поздно, – вяло отозвалась Дот, не поднимая глаз.
Сабина приняла от нее кофе, налитый в кружку с надписью «Полюбуйтесь на гору Рашмор!», украшенную каменными лицами трех главных президентов и одного второстепенного в бледно-голубом овале.
– Берти в школу ушла?
Дот кивнула.
– А Китти?
– На работу отправилась. С утра пораньше. Но я успела-таки с ней пересечься.
– Значит, она рассказала вам о нашем знакомстве. Мне она понравилась. И Берти права – она вылитый Парсифаль.
– Она мне рассказала. – Дот кивнула, как бы соглашаясь принять этот факт. – И рассказала, что выложила тебе все как есть. Она здорово рассердилась, надо сказать – не думала, что я приглашу сюда гостью, не раскрыв ей сперва всю подноготную. Теперь нам придется устроить что-то вроде семейного совета – согласовать наши версии. Ты прости меня, но мы тут просто не привыкли к новым людям. Хаас, правда, человек для нас вроде как новый, но ему Берти точно все выложила как на духу. Потому он всегда, как ни заедет к нам, сидит как на иголках. – Дот впервые за утро взглянула Сабине в лицо. – А про себя Китти что-нибудь тебе говорила?
– Нет.
– Ну, это я так – для проверки. Для полноты картины. Она считает, что ты сегодня же захочешь уехать и что я должна отвезти тебя в Скотсблафф.
Сабина вспомнила самолет, вопли стюардессы, растекшуюся тушь на ее щеках.
– Нет, уезжать я не собираюсь.
Но Дот, по всей видимости, твердо решила проговорить все до конца, исключить малейшую возможность недопонимания:
