– Пап, не суетись. Все будет ок. Во сколько нам выходить из дома?
– В восемь. Надо забрать тело из морга, потом в собор, кладбище и поминки. Поминки будут в банкетном зале, помнишь… – Но Андрей не только не помнил, но уже давно не слушал родителя.
Николай Михайлович, замолчав на полуслове, покинул комнату сына. Почувствовав себя бесконечно одиноким, старым, никому не нужным.
Лена, она всегда его выслушивала. Всегда поддерживала, всегда жалела, восхищалась им, хотя и восхищаться-то по большому счету было нечем. Да, она придавала смысл его жизни, уверенность ему как личности, поддерживала самоуважение.
О, боже, да она и была смыслом его жизни. Чуткая, умная, добрая, заботливая, внимательная, верная. А он?
А все Лилька-стерва! Надо немедленно ехать к жене просить прощения. Отец прав, он не должен был ее отпускать. Тряпка. Сопляк. А еще картина.
О картине он подумал стыдливо, шепотом. Словно боясь, что кто-то его подслушает.
Картину надо вернуть. Картина – сокровище. Бесценное сокровище. В последние годы они с отцом часто спорили, не стоит ли очистить картину и повесить ее на достойное место в квартире.
Отец был против, напоминая о том, сколько раз на их сокровище покушались и что лишь мудрость и предусмотрительность Андрея Михайловича Первого уберегла их от беды.
Нет. Картина должна быть скрыта.
А в молодости Николай Михайлович, юный и честолюбивый, вообще хотел избавиться от картины, считая ее проклятием, а не даром, который мешает всем представителям их рода зажить полной, счастливой, насыщенной жизнью.
Что талант принесет ему, молодому идиоту, куда больше счастья и достатка, чем жалкое существование популярного стяжателя. Да, если бы не отец и не портрет, какое жалкое убогое существование он бы влачил?
Достаточно взглянуть на Царь-Пушкина. Вот уж человек, отмеченный Богом. Ведь и в Академии считался самым одаренным студентом, да и сейчас его картины – одна лучше другой, а толку? Прозябает в нищете, дети толком не пристроены. Зато талант!
