Итачи знал, что ради Саске готов броситься в огонь, во мрак, куда угодно, чтобы спасти его, чтобы подарить ему жизнь, право на существование. Он принесёт себя в жертву не раздумывая, не колеблясь, не выжидая лучшего исхода для них обоих, ибо этого не могло быть.
Он знал, что такова участь братьев Учиха – одного в конце пути обязательно ждёт костлявая смерть. Итачи не сомневался, что тем, над кем нависнет эта старуха, будет именно он. Саске должен жить, по-другому быть не может.
Младший брат. С какой целью он существует? Для чего рождаются младшие братья? У каждого своя роль в жизни – Итачи пришёл к такому выводу давно, ещё будучи ребёнком.
Кто должен был учить и наставлять, кто заботиться и помогать. Но брат? Что он должен был делать: любить и подражать? Да, это было, но так давно.
Саске вырос, а с ним выросли и чувства, которые он растил в себе, как цветок, что наконец распустился и показывает свою красоту. Свою особенность, необычность, странность. Такого цветка Итачи никогда не приходилось видеть, такую гамму эмоций, такую дикость в действиях и выражениях.
Итачи боялся его силы, его напора, его желаний, которые он не пытался, даже не думал скрывать. Его птенец оброс перьями, стал вольной птицей, не позволяющей и дальше греть его под своим собственным крылом. Он кружил над своим братом, как коршун, и готов был в любую минуту сорваться и заклевать, съесть, убить, чтобы Итачи был только его, чтобы достался только ему и никому больше.
Дикая любовь, сумасшедшая, неправильная. Как всё ужасно, какие они ужасные и уродливые.
Младший брат лёг крестом на плечи Итачи, который нёс его на свою Голгофу. Он не боялся ничего, кроме своей частицы, кроме своей второй половины – Саске, которого он должен оберегать и защищать с того момента, как тот родился жарким, душным августовским днём; как сделал первый, болезненный вздох и зашёлся звонким криком; как открыл свои бездонные чёрные глаза, впервые посмотрев на своего брата, поймав взгляд его чернильных, переливающиеся лихорадочным блеском глаз; как рос, делал первые шаги, говорил первые слова, смеялся и тянулся к нему – Итачи.
Младший брат – вот его наказание. Он заставил Итачи что-то чувствовать, он сделал его уязвимым, он дарил ему человечность, в то время как клан и деревня пытались всё это забрать.
Саске заставлял его учить и направлять, заботиться и помогать – всё то, что делали другие по отношению к Итачи. Он выбрал в качестве наставника, друга, родителя Итачи, а не всех тех, кто был создан для этих ролей: ни мать, ни отца, ни Наруто, ни Какаши-сенсея. Никого из них. Его выбором стал Итачи.
Как очевидно, ожидаемо, но так желанно. Да, Итачи хотел, чтобы Саске выбрал его точно так же, как и Итачи сделал выбор в пользу своего брата.
Его выбор был предрешён, когда Саске появился на свет; когда в их саду, прячась в душистых, кроваво-красных камелиях, он протянул свою бледную, маленькую руку, дотронувшись до ладони брата, поднял её и прижался своей щекой в своём детском порыве, в доверии и выказывании любви. Сокровенный жест, до одури интимный, что у Итачи тогда перехватило дыхание, и он боялся дышать, чтобы не спугнуть такое откровение, со стороны своего птенца.
Ладонь помнила это ощущение: нежную, гладкую кожу брата, которая была горячей от клюквенных пятен, что покрыли тогда детские щёки. Он смотрелся таким беззащитным, но это было обманчивое впечатление, ибо в его всё ещё
Безумие зародилось тогда, в том проклятом саду с кустами камелии, в том кровавом поле, где бегал Саске, теряясь в этих красно-рубиновых цветах.
Он не боялся сумасшествия, плавно отдаваясь ему, приглашая Итачи к себе, он звал его, своим взглядом прося разделить запретное яблоко на двоих. Просил вкусить отраву вместе, вместе сойти с ума. И он поддался, слепо, без раздумий прыгнув в этот кровавый океан.
Итачи с усилием разлепил свинцовые веки, всё так же сидя под клёном, обнаруживая, что Шисуи рядом нет. Неужели он успел заснуть? Как на него это непохоже. Видно, тренировки вконец вымотали и так уставшее тело и разум.
Облака размазанным пятном расплылись на линии заката, что было совсем неуместно для летнего неба. Это был холодный закат, какой бывает в зимние вечера, предвещая мороз и ветер.
Итачи не был склонен подмечать такие мелочи, но вспомнив то, как Шисуи опирается на суеверия, невольно задумался о том, что такой закат действительно не вписывается в данное время года.
В груди поселилось мерзкое предчувствие, что что-то не так. Обычно Шисуи так просто не уходил, он прощался, но своеобразно, по-своему. Он почти всегда старался распустить Итачи волосы, зная, что тому это не нравится и лишь нервирует.
Волосы – личное пространство, к ним никому нельзя дотрагиваться, а он брал и так беспардонно нарушал эту границу. Так не делал даже Саске. Он хотел, но сдерживал себя, как мог.
