Но все это — в будущем, которое сейчас стало для меня прошлым. А тогда я ехал в дешевом вагоне прямо навстречу Ленинграду в компании таких же, как я, но постарше, милых товарищей, с которыми я и печатал журнал «Свежесть» на пишущей машинке «Москва» в количестве двенадцати экземпляров (четыре закладки). Один из этих товарищей к зиме сдал меня комсомольцам, сказав, что это именно я «вовлек его в такую грязную затею», а другой сначала был исключен из Лесотехнического института, зато потом был быстро-быстро восстановлен и еще быстрее сделал головокружительную карьеру в области досок и фанеры, очевидно войдя в полезный контакт с карающими компетентными органами, чего люди по нынешним временам не только не стыдятся, а даже — наоборот. Более того, многие из начальничков практически гордятся тем, что имеют хоть какое-то отношение к месторождению и прежнему роду занятий нашего нынешнего нового-старого Президента, дай нам всем, в том числе и ему, Бог здоровья и терпения, чтобы окончательно не скурвиться от нашей такой амбивалентной жизни, как на качелях — то вверх, то вниз.
Но я не об этом, я не о том. «Поезд бежал и удваивал скорость…» — пели товарищи, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре. Меня поражало все — огромные российские пространства, станции и полустанки, на которых, в отличие от Сибири, уже продавали стаканами вишню, а не кедровые орехи. Я был изумлен, когда питерский студент-проводник, с которым я хотел поговорить об Ахматовой, сказал мне, что таковую не знает, что родом он «пскопской», и похвастался принадлежащей ему дефицитной в те времена семицветной шариковой авторучкой, а также обоюдосторонней пластмассовой расческой с разных размеров зубьями, добавив, что ею, видать, очень хорошо «мандалошек вычасывать».
