Утром, восстав ото сна, он взялся было анализировать все происходящее с ним, но никакого рационального объяснения тому, что ему вдруг стала ненавистна водка, дать себе не смог. Похмельная жена тревожно глянула в лицо любимого супруга — что с тобой, милый, давай вместе преодолевать кризис среднего возраста! — но он лишь отвел от нее глаза, как волк или кот, знающий, чье мясо он съел.
Ее мясо он съел, мля! Ведь эта женщина, что от вас скрывать, тонкая и одухотворенная, как библейский тростник, в котором нашли пророка Моисея, практически посвятила ему всю свою оставшуюся жизнь выходца из хорошей семьи культурных советских людей, спокойно относившихся к окружающей их реальной действительности и занимавших когда-то средние посты в упраздненном ныне Министерстве цветной металлургии. Новый брак их дочери они сочли мезальянсом, но никогда этого не показывали, потому что были настоящими интеллигентами, в отличие от Гдова, восставшего из канавы, расположенной на обочине жизни. Жена № 3 всем была хороша, но только никак не могла понять, почему это Гдов не воспринимает очевидного и никак не желает исправляться под ее руководством, отчего хорошо станет всем и, в первую очередь, ему самому, хоть он и увяз в грехе, как в болоте.
Впрочем, вопросы взаимоотношений Гдова с женами №№ 1, 2, 3 — не тема этого рассказа, а очень серьезная ДРУГАЯ тема, которая требует отдельного выстраданного повествования. Сразу скажу, чтобы отсечь досужие домыслы, Гдов жену № 3, в отличие от жен № 1 и № 2, очень любил, и она его тоже очень, хотя они и дрались за всю их совместную жизнь около тридцати раз, попрекая друг друга бывшими мужьями (женами) и любовницами (любовниками). Любили… А что еще остается делать потерянным во времени и пространстве людям, кроме как не любить друг друга?
И вспомнилось старику Гдову все. Все старику, сидящему за рулем, вспомнилось, все его подлянки и выкрутасы. Как гадко, например, обращался он с промелькнувшей в его жизни, как комета, женой № 2. Ведь он ее, «твигги», тонкую, хрупкую девчонку с озорными оленьими глазами и в твидовой юбке, однажды пытался послать за водкой и портвейном! Слава богу, что старый писатель Д., активный участник их разновозрастной пьяной и разнузданной компании, порицавшей в нищенском застолье советскую власть и цинично демонстрировавшей друг другу, несмотря на советско-полицейские запреты, новинки самиздата и тамиздата, немедленно пресек это… Старый писатель Д., отсидевший в общей сложнности двадцать семь лет в советских концлагерях, но не утративший нравственности и природного здравомыслия, грубо, с использованием ненормативной лексики, попенял ему, что так делать нельзя, что МУЖИК САМ ДОЛЖЕН ЗА ВОДКОЙ И ПОРТВЕЙНОМ ХОДИТЬ. Не доверяя это сакральное дело слабым и глупым женщинам. Что ходить за водкой — ЭТО СВЯТОЕ, МУЖСКОЕ, НАРОДНОЕ. Они шли, шатаясь и обнявшись, к водочному магазину, что на Селезневской улице города Москвы. Юный тогда Гдов-мудак, получивший в тот день и час один из самых важных для русского жизненных уроков, и старый писатель Д. Классик. Царство ему Небесное, вечный покой. Домбровский Юрий Осипович.
— Ваша жизнь пока неинтересна, поэтому вы должны описывать других и другое, чем вы сами. А моя жизнь кончается, она сама по себе роман, изобилующий сложными сюжетами и нравоучительными подробностями. Вот почему я уже имею право описывать себя, а вы пока еще нет, — громко сказал Гдов творческой молодежи.
И в очередной раз покрылся краской искреннего стыда.
А дорога между тем не была столь напряженна, как этого можно было ожидать накануне Светлого Дня православного человечества перед грядущими майскими праздниками в честь Международной солидарности. Естественно, что около метро «Динамо» на Ленинградском проспекте он плотно сел в пробку, но там пробка всегда — днем и ночью, в будни и праздники. Правильно сделали, между прочим, создатели телевизионного фильма «В круге первом», когда показали на секунду зеку-марксисту Льву Рубину грядущую Москву с армадой ее иномарок и развязными ее насельниками, не верящими более ни во что. Ведь такая наглядная агитация еще раз заставляет граждан РФ задуматься, откуда они пришли и куда катятся колбаской или наливным яблочком. Где-то ведь и остановиться пора, вздохнуть, оглядеться, куда попали, в какое новое непонятное.
Захожу в этаж второй я. Что ж я вижу пред собой? Сидит мать моя старушка И все плачет обо мне.
