«Секретарь подпольного райкома! – подумал Новожилов. – Наверное, есть и секретарь подпольного обкома партии. А почему же нет, если вся область оккупирована. Да уже не область, а, считай, вся республика. Н-да, дела. Нерадостные в целом, печальные в общем. А они вот мирно ужинают. Ешь, не мудрствуй». И Новожилов ел что лежало на тарелках. К стакану не прикасался. Другие прикасались, даже Лобода, и оттого стали менее напряжены, расковались. Новожилову показалось: глаза у Волощака смягчились, уже не ломали чужого взгляда, тон его был не такой властный, даже погрустнел вроде. И это понравилось Новожилову, приблизило к нему секретаря, хотя дистанция почтительности и уважения сохранялась.
Дородная, плывущая павой хозяйка в сопровождении суетящегося хозяина внесла на блюде жареного гуся с яблоками, у Новожилова потекли слюнки. Волощак сказал:
– Кабы не гусь, ехали бы уже. Но придется повременить. Нальем под гуся…
Федорук захмелел, глаза замаслянились. А у Лободы взгляд трезвый, холодный, неприятный. Сержант, а строит из себя. Тоже мне контрразведчик. Доморощенность. Художественная самодеятельность. Но художественная самодеятельность, как известно, откалывает номера.
Федорук обсасывал крылышки, заливался – куда пропала медлительность! – как соловей о розе:
– Вкусно, Эдик? Это еще что, кум-зернышко! Ты слыхал, как на волынских свадьбах утку готовят? Нет? Как тебе объяснить? Вкусно, до умопомрачения! Ты представляешь, Эдик?
– Представляю, Иван Харитонович, – ответил Новожилов, наслаждаясь гусятиной, но уже где-то подспудно думая о предстоящем пути. Целую ночь, считай, проедут. Подкрепились кстати. Вспомнил о тех, кто остался во дворе. Краснея и сердясь на себя за упущение, тихонько спросил Федорука, накормлены ли они. Иван Харитонович громогласно отозвался:
– Хватился, кум-зернышко! Все накормлены, а Гену уложили в стодоле, на сене, чтоб поспал малость!
Ну чего об этом кричать? Будто нельзя говорить нормальным голосом. И опять это – «кум-зернышко». Новожилов со строгостью сказал:
– Правильно поступили, товарищ помпохоз. И не пора ли нам закругляться, товарищ Волощак?
Секретарь, сказал, раскуривая трубку-душегрейку:
– Подымим маленько, хлебнем чаю и тронем. – Он пыхнул дымком, разогнал дымное облачко. – Молодости свойственно торопиться, товарищ Новожилов. А старость медлит, оттягивает. Вы молоды, я стар. Да-да… Вот перед войной ощутил я: устал, братцы, сдаю. Но замены со стороны не просил, сам готовил замену. Из молодых, что работали рядом. Думал: когда уйду, кто-нибудь из молодых заменит. Да тут война… И те молодые кто в армию ушел, кто погиб. И пришлось мне секретарить по-старому, только подпольно.
– После войны, даст бог, уйдете на спокойную должность, Иосиф Герасимович, – сказал Федорук.
– Бог даст, после войны можно уходить и на пенсию, стажа вполне наберется, – сказал Волощак, тон шутливый, а улыбки никакой.
«Как у нашего Скворцова, – подумал Новожилов. – Не видал, чтоб и тот улыбался». И опять подумал про обратный путь: как-то он сложится, задача – и самим благополучно доехать и чтоб секретарь был в сохранности, партизаны за него в ответе, а за партизан в ответе старший – начальник штаба отряда Новожилов. Вот так. А вообще недурно, что разговор с Волощаком будет вести Скворцов, командиру отряда и карты в руки, он и опытней и умней Новожилова, хотя и Эдуард Новожилов не дурак, нет, не дурак.
Когда отъезжали от хутора, была кромешная темень, обильная роса, пронизывало ветром. Новожилов вдыхал глубоко, с удовольствием, поводил плечами, как бы поигрывая, как бы разминаясь перед приятным и нелегким трудом. Проезжали мимо затаившегося во мраке хуторка среди тополей, и оттуда окликнули:
– Стой! Кто едет?
В тополях тлели огоньки цигарок. Колыхание теней, невнятный шум.
– Свои! – гаркнул Федорук. И по-местному, по-западноукраински: – Возили по нарядам германской комендатуры фураж, едем домой.
– Куда домой? Стой! – И смачный матюк.
– Националисты, – шепнул Федорук Новожилову.
– Будем прорываться! Гони! – крикнул Новожилов, и кони рванули. С хутора начали стрелять из винтовок и автоматов, густо. И партизаны с ходу стреляли – по огонькам цигарок и вспышкам выстрелов на хуторе. Вымчали на бугор, затем долиной еще на бугор, на третий, и здесь перевели лошадей на шаг, прислушались. Погони не слыхать. Новожилов соскочил со своей подводы, подбежал к секретарской. В порядке? Да! Подбежал к Лободе. Как у вас? Генку ранило! Снова Генку? Снова. Куда? В руку. Снова в руку? И к тому же в ту, которая была уже ранена.
