– Приготовила, что всегда, – сказала она. – Спагетти с ветчиной и брокколи.
Все так же держа на одной руке Турье, она свободной рукой передвинула кастрюлю с конфорки, выключила ее, нагнулась и достала из шкафа дуршлаг; в это время в кухню вошел Ингве, поставил на пол пакеты и принялся разбирать купленные продукты. Голенькая Ильва в одном подгузнике неподвижно стояла посреди комнаты, глядя то на родителей, то на меня. Затем вдруг подбежала к кукольной кроватке, стоявшей возле книжной полки, схватила с нее куклу и подбежала ко мне, протягивая свою игрушку.
– Какая у тебя хорошенькая куколка, – сказал я, присев перед ней на корточки. – Можно посмотреть?
Она крепко прижала куклу к груди и с решительным выражением повернулась ко мне боком.
– Ну, что же ты! Надо показать куклу Карлу Уве, – сказала Кари Анна.
Я выпрямился.
– Я выйду на минутку покурить, – сказал я.
– Я с тобой, – сказал Ингве, – вот только сперва тут закончу.
Я вышел в раскрытую дверь на веранду, прикрыл ее за собой и сел на один из белых пластиковых стульев, стоявших на каменной отмостке. По всей лужайке валялись раскиданные игрушки, на другом конце возле живой изгороди стоял пластиковый бассейн, наполненный водой, в которой плавали травинки и насекомые. Две клюшки для гольфа стояли прислоненные к наружной стене, рядом лежали две ракетки для бадминтона и футбольный мяч. Я вынул из внутреннего кармана сигареты, запрокинул голову. Солнце скрылось за облаком, и только что светившаяся всеми оттенками яркой зелени трава сделалась вдруг серой и тусклой, точно безжизненной. В соседнем саду тарахтела ручная газонокосилка, которой водили туда-сюда. Из дома доносилось звяканье тарелок и столовых приборов.
О, как мне тут было хорошо!
У нас в квартире все было наше, там не ощущалось дистанции: когда тосковал я, тосковала и квартира. Здесь же эта дистанция чувствовалась, вся обстановка не имела со мной ничего общего, ей не было до меня дела, и потому часть тоски она вбирала в себя.
За спиной у меня скрипнула дверь. Это вышел Ингве. В руке он держал чашку кофе.
– Тонья велела передать вам привет, – сказал я.
– Спасибо, – сказал Ингве. – Как она поживает?
– Все хорошо. В понедельник вышла на новую работу. В среду прошел ее репортаж в новостях. Про аварию с человеческими жертвами.
– Ты уже говорил, – сказал он, усаживаясь.
Что это он? Обиделся, что ли?
Некоторое время мы сидели молча. Высоко в небе над блочными домами слева от нас пролетел вертолет. Звук вращающихся лопастей доносился издалека, совсем глухо. Девочки с детской площадки перешли через дорогу. Из сада внизу кого-то окликнули. Мне послышалось имя Бьёрнар.
Ингве достал сигарету и закурил.
– Ты что, стал играть в гольф? – спросил я.
Он кивнул:
– Попробовал бы тоже. У тебя наверняка получится. Ты долговязый, к тому же играл в футбол, у тебя есть инстинкт побеждать. Хочешь разок-другой погонять? У меня там где-то валяются легкие тренировочные мячи.
– Прямо сейчас? Да нет что-то.
– Это была шутка, Карл Уве, – сказал Ингве.
– Чтобы я начал играть в гольф или чтобы попробовал прямо сейчас?
– Чтобы прямо сейчас.
Сосед, остановившийся возле живой изгороди, разделявшей оба сада, выпрямился и провел ладонью по вспотевшей лысине. На террасе сидела в кресле женщина в белых шортах и белой майке и читала газету.
– Ты что-нибудь знаешь, как там бабушка? – спросил я.
– Вообще-то нет, но это же она нашла его. Так что, надо думать, неважно.
– В гостиной, кажется?
– Да, – ответил он, загасил в пепельнице сигарету и поднялся. – Пойдем, что ли, в дом, поедим?
Наутро я проснулся оттого, что на площадке возле лестницы заходилась криком Ильва. Я приподнялся с подушки и поднял жалюзи, чтобы посмотреть, который час. Половина шестого. Вздохнув, я снова лег на подушку. Комната, в которой я спал, была забита не разобранными после переезда ящиками с одеждой и другими вещами, которые еще не обрели своего постоянного места в доме. У одной стенки стояла гладильная доска, заваленная сложенными вещами, рядом азиатского вида ширма, временно прислоненная к стене. Из-за двери слышались голоса Ингве и Кари Анны, затем их шаги по старинной деревянной лестнице. Внизу заговорило радио. Мы условились выехать в семь, тогда к одиннадцати будем в Кристиансанне, но ничто не мешает нам выехать и пораньше, подумал я, спустил ноги на пол, надел брюки и майку, наклонив голову, провел рукой по волосам и заглянул в зеркало на стене. На лице не заметно было никаких следов вчерашних переживаний; я просто выглядел усталым. Значит, все начинать сначала. Потому что в душе вчерашний день тоже не оставил следа. Чувства – как вода, их форму задает окружение. Даже самое большое горе не оставляет следов; когда оно кажется непомерным и длится так долго, это не потому, что чувства затвердели, – такого с ними не бывает, – а просто они замерли в неподвижности, как стоячая вода в лесном бочаге.
