– Да, конечно. Но ты действительно считаешь, что мы успеем? В понедельник вечером мне надо возвращаться в Ставангер. А сюда я смогу приехать не раньше четверга. Может быть, в среду, но скорее все же в четверг.
– Успеем, – сказал я. – Так ты согласен?
– Да. Вопрос только, как к этому отнесется Гуннар.
– А это не его дело. Это же наш отец.
Докуривали мы уже в молчании. Внизу вечер понемногу смягчал очертания ландшафта, постепенно скрадывая угловатую жесткость, в том числе того, что создано человеком. По фьорду скользили маломерные суда, возвращаясь в гавань, и мне вспомнилось, как там пахнет на борту: пахнет пластиком, солью, бензином – всем, что составляло такую важную часть моего детства. Над городом показался летящий с запада самолет, он шел на посадку так низко, что я смог прочитать логотип авиакомпании «Бротен» на фюзеляже:
Ингве осушил свой бокал и поднялся с шезлонга.
– Еще один рывок, – сказал он. – И хватит на сегодня.
Он посмотрел на меня:
– Ты много там успел?
– Отмыл всю прачечную и стены в ванной.
– Молодец, – сказал он.
Я вошел в дом вслед за ним. Услышав приглушенные расстоянием звуки включенного на полную громкость телевизора, я понял, что бабушка сидит в гостиной. Я ничем не мог ей помочь, да и никто уже не мог, но я подумал, что при виде нас, ей, возможно, станет хоть немножко полегче, поэтому вошел и остановился рядом с ее креслом.
– Может, тебе что-нибудь нужно? – спросил я.
Она тотчас вскинула голову и посмотрела на меня:
– Это ты? А где Ингве?
– Он там, на кухне.
– А, – сказала она и снова обратила взгляд на экран.
Ее живость никуда не делась, но в изможденном теле приняла иной вид, или стала проявляться иначе, – только в движениях, а не в поведении, как это было раньше. Раньше бабушка была живой и веселой, острой на язык, то и дело подмигивала одним глазом, чтобы обратить внимание на шутку, которыми она так и сыпала. А теперь ее накрыло сумрачное облако. На душе у нее было темно. Я это видел, этого нельзя было не заметить. Но может быть, эта тьма жила в ней и раньше? Может быть, она всегда наполняла ее душу?
Ее пальцы вцепились в подлокотники, как будто она мчалась на большой скорости.
– Я пошел вниз, мыть ванную.
Она обернулась ко мне:
– Это ты?
– Да. Я пошел вниз, мыть ванную. Тебе ничего не нужно?
– Нет, спасибо, – сказала она.
– Ладно, – сказал я и повернулся, чтобы идти.
– А вы с Ингве на ночь-то, – спросила она, – не пропускаете по глоточку?
Никак она решила, что мы тоже выпиваем? Что не только папа, но и его сыновья губят себя?
– Нет, – сказал я. – Это исключено.
Бабушка, судя по выражению лица, ничего сказать не хотела, и я спустился по лестнице в подвальный этаж, где все еще держалась сильная вонь, хотя источник запаха был уже убран, ополоснул красное ведро, наполнил его свежей водой, горячей, как кипяток, и продолжил мытье ванной. Я начал с зеркала, к которому так крепко пристал буро-желтый налет, что казалось, удалить его уже невозможно, пока я не принялся отскребать его ножом, сбегав за ним на кухню, а после прошелся по зеркалу грубой мочалкой; затем я занялся раковиной, затем ванной, затем подоконником над ванной, затем принялся за узкое, продолговатое, покрытое неровностями стекло, затем за унитаз, после этого за дверь, помыл косяки и порог, а под конец вымыл пол, вылил в унитаз темно-серую воду из ведра и вынес на лестницу мешок с собранным хламом; там я постоял несколько минут, глядя в летние потемки, которые больше были похожи на испорченный свет, чем на настоящую тьму.
Звонкие голоса, доносившиеся с улицы то громче, то тише, принадлежавшие, по-видимому, какой-то собравшейся в город компании, напомнили мне о том, что наступил субботний вечер.
А почему она спросила, не выпиваем ли мы? Оттого что ее волновала папина судьба или тут была какая-то другая причина?
