Через четверть часа Гуннар уехал с полным прицепом, а Туве осталась. Все окна и двери в доме стояли нараспашку, и гулявший по комнатам ветер, солнечный свет на полу и запах моющих средств, который сильно чувствовался на втором этаже, вызывали ощущение, будто дом вдруг раскрылся и сквозь него потоком хлынул окружающий мир, – что я во тьме своего смятения заметил и одобрил. Я продолжил мыть лестницу, Ингве – папину комнату, а Туве занялась гостиной наверху, где и нашли папу. Подоконники, плинтусы, двери, полки. Через некоторое время я поднялся на кухню сменить воду. Когда я стал выливать грязную, бабушка подняла голову, но взгляд ее был пуст и равнодушен и скоро снова скользнул на столешницу. Завиваясь водоворотом, вода, серо-бурая и мутная, понемногу утекла из мойки, исчезла белая кайма из пены, и на дне блестящей металлической раковины остался только осадок из песка, волос и разного сора. Я отвернул кран и ополоснул струей края ведра, пока из него не вынесло весь сор, чтобы затем наполнить его свежей горячей водой. Когда я с ведром зашел в комнату, Туве обернулась ко мне с улыбкой:
– Да уж, видок тут – не приведи господи!
Я остановился.
– Понемногу дело движется, – сказал я.
Она положила тряпку на полку, торопливо провела рукой по волосам.
– Она никогда уборкой не увлекалась, – сказала она.
– Но вроде раньше тут все выглядело неплохо? – спросил я. Туве усмехнулась и мотнула головой:
– Как бы не так! Выглядело-то, может быть, ничего, а на самом деле… Сколько я ни бывала в этом доме, тут всегда было грязно. Не везде, конечно, а так – по углам. Под мебелью. Под коврами. Ну, словом, там, где не видно.
– Да что ты? – сказал я.
– Да, да. Хозяйка из нее была никудышная.
– Может, и так, – согласился я.
– Но того, что тут творится сейчас, она все-таки не заслужила. Мы-то думали, когда умер дедушка, что она поживет на покое. Мы же устроили, чтобы ей дали помощницу по дому, и та следила, чтобы в доме был порядок.
Я кивнул:
– Я знаю.
– Для нас это тоже было облегчение. Потому что помогали им мы одни. То одно, то другое. Они ведь давно уже состарились. А тут твой отец, с его характером, а Эрлинг где-то в Трондхейме, вот и получилось, что все легло на нас.
– Знаю, – сказал я, слегка разведя руками и приподняв брови, как бы показывая этим жестом, что сочувствовал ей, но сам ничего поделать не мог.
– Но теперь ее надо отправить в дом престарелых, где за ней будет уход. Это же ужасно, смотреть на нее в таком виде.
– Да, – сказал я.
Она опять улыбнулась.
– А как поживает Сиссель?
– Спасибо, хорошо, – сказал я. – Она переехала в Йолстер, и, кажется, ей там хорошо. Она еще работает в школе медицинских сестер в Фёрде.
– Передай ей от меня большой привет, когда увидишь, – сказала Туве.
– Непременно передам, – сказал я и улыбнулся в ответ.
Туве снова взялась за тряпку, а я пошел вниз, где мне оставалось отмыть еще половину лестницы, поставил на ступеньку ведро, намочил тряпку и брызнул на перила «Джифом».
– Карл Уве! – позвал Ингве.
– Да? – откликнулся я.
– Спустись-ка сюда ко мне. – Он стоял в коридоре у зеркала. На камине перед ним лежала толстая пачка каких-то бумаг. Повлажневшие глаза Ингве блестели. – Погляди-ка, – сказал он, протягивая мне один конверт. Он был адресован Ильве Кнаусгор, Ставангер. В конверте лежал листок, на нем было написано «Дорогая Ильва», больше ничего.
– Он писал ей письмо? Отсюда? – удивился я.
– Как видишь, – сказал Ингве. – Наверное, к ее рождению или какому-нибудь празднику. Начал и бросил. Понимаешь, он не знал адреса.
– А я-то думал, он вообще не помнил о ее существовании, – сказал я.
– Значит, помнил, – сказал Ингве. – И вот подумал о ней.
– Она же была у него первая внучка, – сказал я.
– Ну да, – сказал он. – Но это ведь папа. Может, это вообще ничего не значит.
– Черт, – сказал я. – Печально это все.
– Я тут нашел еще кое-что, – сказал Ингве. – Вот, смотри. На этот раз он протянул мне напечатанное на машинке официального вида письмо. Это было извещение от Государственного фонда образовательных кредитов о том, что ссуда, взятая на получение высшего образования, погашена.
– Взгляни на дату, – сказал Ингве. Я посмотрел: двадцать девятое июля.
– За две недели до его смерти, – сказал я, встретившись взглядом с Ингве.
Мы расхохотались.
– Хе-хе-хе, – хохотал Ингве.
– Хе-хе-хе, – хохотал я. – Вот она, свобода! Хе-хе-хе!
– Хе-хе-хе-хе!
