Я и в самом деле не мог. Открой я ей, что хочу послать приятелю из Трумёйи фотографии самых красивых девушек Твейта, она бы рассчитывала, что и сама окажется среди них. Но ее фотографии там не было, и этого ей сообщить я не мог.
– Ты не получишь фотографию Ингер, пока не скажешь мне, для чего она тебе нужна.
– Но я не могу это сказать. Неужели нельзя просто дать мне фотографию? Я прошу не для себя, если ты это хочешь знать.
– А для кого тогда?
– Этого я не могу сказать.
Она встала. Я понял, что она разозлилась. Все движения ее стали резкими, какими-то отрывистыми, словно она решила не дать мне полюбоваться на них до конца во всем их богатстве, лишая меня тем самым своих щедрот.
– Ты влюблен в Ингер! Ведь так?
Я промолчал.
– Карл Уве! Разве не так? Я уже от многих это слышала.
– Забудем про фотографию, – сказал я. – Забудь о ней!
– Так это правда?
– Нет, – сказал я. – Может быть, был немножко, когда только приехал, в самом начале. Но теперь – нет.
– Тогда зачем тебе фотография?
– Этого я не могу сказать.
Она заплакала.
– Значит, правда! Ты влюблен в Ингер. Я знаю! Знаю!
Раз знает Сусанна, то, наверное, знает и Ингер, осенило меня вдруг.
В голове словно загорелась лампочка. Если знает, то найти к ней подход, наверное, не так уж сложно. Например, я могу на каком-нибудь школьном празднике подойти к ней и пригласить на танец, и она ни о чем не догадается, подумает, что она просто одна из многих. А может быть, даже заинтересуется мной?
Сусанна, всхлипывая, подошла к секретеру в другом конце комнаты и открыла ящик.
– Вот тебе твоя фотография, – сказала она. – На, бери! И чтобы я больше тебя здесь не видела!
Закрыв одной рукой лицо, она другой протянула мне фотографию Ингер. Ее плечи вздрагивали.
– Это не для меня, – сказал я. – Честное слово. Я не для себя прошу.
– Чертов говнюк! – сказала она. – Уходи!
Я взял фотографию.
– Так между нами, что ли, всё? Мы расстаемся? – сказал я.
Это было за два года до того ветреного и морозного новогоднего вечера, когда я читал, лежа на кровати, в ожидании начала праздника. Уже два-три месяца спустя у Сусанны появился новый парень. По имени Терье – коротышка, несколько полноватый, он завивал волосы и носил дурацкие усики. Уму непостижимо, как она могла променять меня на такого. Ему, правда, было уже восемнадцать лет, и он даже имел машину, на которой они разъезжали по вечерам и в выходные. Но все же: предпочесть его мне? Коротышку с усиками? В таком случае – ну ее, эту Сусанну! Так я думал тогда и так продолжал думать сейчас, лежа с книгой на кровати. Но теперь я был уже не ребенок, а взрослый, шестнадцатилетний парень, и учился уже не в школе средней ступени в Ве, а в гимназии – Кристиансаннской кафедральной школе.
Со двора донесся скрежещущий, словно бы ржавый, звук отворяемой гаражной двери, затем стук, когда ее захлопнули, урчание заведенного и работающего вхолостую мотора. Я подошел к окну и постоял перед ним, пока не увидел исчезающие за поворотом красные габаритные огни. Затем я спустился в кухню, поставил чайник, достал кое-что из приготовленных рождественских закусок: ветчину, зельц, колбасу, рулет из баранины, печеночный паштет, нарезал хлеба, принес из гостиной газету, разложил ее на столе и устроился почитать за едой. За окном уже совсем стемнело. Стол под красной скатертью и свечи, горевшие на подоконнике, делали обстановку по-праздничному уютной. Когда вода закипела, я ополоснул кипятком заварной чайник, бросил несколько щепоток чайных листьев и, заливая их дымящимся кипятком, крикнул в пространство:
– Хочешь чаю, мама?
Никто не откликнулся.
Я сел за стол и продолжил трапезу. Немного погодя я взял чайник и налил себе чаю. Темно-коричневая заварка, как растущее дерево, поднималась вдоль белых стенок чашки. Несколько чаинок закружились в струе, остальные черным ковром устлали дно. Я добавил в чай молока, насыпал три ложки сахару, помешал, подождал, пока чаинки снова улягутся на дно, и стал пить.
– Ммм…
За окном, мигая огнями, проехала снегоуборочная машина. Затем отворилась входная дверь. Я услышал топот на крыльце и обернулся в тот самый момент, когда в дверях с охапкой дров показалась мама в слишком большой для нее папиной дубленке.
Зачем она надела его дубленку? Это было на нее не похоже.
Она прошла в гостиную, не оборачиваясь на меня. Волосы и воротник у нее были засыпаны снегом. Загремели сброшенные в дровяную корзинку поленья.
– Хочешь чаю? – спросил я, когда она вернулась.
– Да, спасибо, с удовольствием, – ответила она. – Только сначала разденусь.
Я встал и принес для нее чашку, поставил ее напротив и налил чаю.
– Куда ты ходила? – спросил я, когда она села за стол.
– За дровами.
– А до этого? Я тут уже довольно долго сижу. Принести дров – это ведь не целых двадцать минут?
– А, это я меняла лампочку в гирлянде. Теперь она снова светится.
Елка в конце двора сверкала в темноте огнями.
– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил я.
– Нет. Все уже готово. Осталось только погладить блузку. А потом ничего, только приготовить еду, но это сделает папа.
– Ты не могла бы заодно погладить мне рубашку?
Она кивнула:
