Ого! С какой стати она читает мои сочинения?
Но в то же время – что скрывать – я был польщен.
– Ты похож на папиного отца, Карл Уве, – сказала Будиль.
– На дедушку?
– Да. Та же форма головы. Тот же рот.
– А ты, значит, папина двоюродная сестра?
– Да, – кивнула она. – Ты непременно должен как-нибудь нас навестить. Мы ведь, знаешь, тоже живем в Кристиансанне!
Я этого не знал. До сегодняшней встречи я вообще не знал о ее существовании. Надо было ей это сказать. Но я не сказал. Вместо этого я сказал, что было очень приятно встретиться, и спросил, чем она занимается, а потом еще есть ли у нее дети. Про это она как раз говорила, когда снова подошел папа. Он сел за стол и стал внимательно слушать, как бы желая понять, о чем разговор, но затем вдруг откинулся на спинку стула, положа ногу на ногу, и закурил сигарету.
Я поднялся.
– Я пришел, и ты уже уходишь? – спросил папа.
– Что ты. Просто хотел достать одну вещь.
Я открыл оставленный у крыльца рюкзак, достал сигареты, одну на ходу сунул в рот, на секунду остановился закурить, чтобы сесть за стол с уже зажженной. Папа ничего не сказал. А хотел, я это понял по неодобрительной складке губ, но он только бросил на меня сердитый взгляд, и это выражение сразу исчезло, как будто он напомнил себе, что теперь стал другим.
По крайней мере, так я подумал.
– За ваше здоровье, друзья, – сказал папа, подняв бокал с красным вином. Затем взглянул на Будиль и сказал: – За Хелену.
– За Хелену, – сказала Будиль.
Они выпили, глядя друг другу в глаза.
Кто еще такая эта Хелена?
– У тебя нет бокала, чтобы выпить с нами, Карл Уве? – спросил папа.
Я отрицательно покачал головой.
– Возьми вон тот, – сказал он. – Из него никто не пил. Ведь так, Унни?
Она кивнула. Папа взял со стола бутылку белого вина и налил мне. Мы выпили вместе.
– Кто это – Хелена? – спросил я, обращаясь к ним.
– Моя сестра, – сказала Будиль. – Она умерла.
– Хелена была… Мы росли вместе, и очень дружили, – сказал папа. – В детстве. Потом, когда подросли, она заболела.
Я взял бокал и глотнул вина. Из-за дома показалась пара, которую я уже видел. Полногрудая женщина и мужчина с брюшком. Следом за ними шли еще двое мужчин, одного я тоже узнал, он тогда сидел в кухне.
– Вот вы, оказывается, где, – сказал мужчина с брюшком. – А мы-то вас искали. Что-то ты не очень за гостями ухаживаешь, скажу я тебе, – сказал он, положив руку отцу на плечо. – А мы выбрались в такую даль главным образом ради тебя.
– Это моя сестра, – тихо пояснила мне Будиль. – Элиса-бет. И ее муж Франк. Они живут в Рюене, в низине у реки, он риелтор.
Неужели все эти люди, эти папины знакомые, все время жили тут, совсем рядом?
Они уселись за стол, и все сразу оживились. Если поначалу, когда я только пришел, я не улавливал в их лицах ни смысла, ни содержания и соответственно различал в них только возраст и типажи, некий бестиарий сорокалетних со всем, что им положено, – вроде потухших глаз, поджатых губ, вислых грудей и колыхающихся животов, морщин и жировых складок, – то теперь я увидел личности, поскольку состоял с ними всеми в родстве, в их жилах текла та же кровь, что и в моих, и для меня вдруг стало важно, кто они такие.
– Мы тут говорили о Хелене, – сказал папа.
– Да, Хелена, – произнес тот, кого звали Франк. – Я ни разу ее не видел. Но много про нее слышал. Жалко, что так получилось.
– Я сидел у ее смертного одра, – сказал папа.
Я смотрел на него, не веря своим глазам. Что тут происходит?
– Я так ее ценил. Так ценил.
– Ты даже не представляешь себе, какая она была красавица, – так же тихо, как раньше, сказала мне Будиль.
– И вот – умерла, – сказал папа. – О-о!
Неужели он плачет?
Да, он плакал. Он сидел, упершись локтями в стол и сложив ладони на груди, и слезы заливали его лицо.
– Причем весной. Была весна, когда она умерла. В природе все цвело. О, о-о!
Франк опустил глаза и вертел в руке ножку бокала. Унни положила руку папе на плечо. Будиль смотрела на них.
– Ты ведь был самым близким ей человеком, – сказала она. – Она любила тебя больше всех.
– О! О! – стонал отец. Он закрыл глаза и прижал руки к лицу.
По двору пронесся порыв ветра. Свесившиеся со стола концы скатерти захлопали на ветру. Ветер подхватил салфетку и понес ее по участку. Листва над нами зашумела. Я поднял бокал и выпил, вздрогнув, когда кисловатый вкус разлился по нёбу, и вдруг снова ощутил то светлое, чистое чувство, когда хмель вот-вот ударит в голову, но еще не ударил, а затем, как всегда, – желание его поймать.
