Последние пять дней её жизни рядом с ней были её пасынок, сестра и я, и в последний день, когда казалось, что она уже без сознания, я медленно и чётко сказала ей:
– Я счастлива, что была рядом с тобой.
Веки её дрогнули, и она скорее выдохнула, чем произнесла:
– Я тоже.
По моему опыту, умирающие всегда знают, кто находится рядом с ними, и нуждаются в их любви.
Синтия стала крёстной моей старшей дочери, Сюзанны, которая в последнюю неделю написала ей письмо. Для меня это стало полнейшей неожиданностью, и я прочла его вслух Синтии. Послание было настолько замечательным, что я заливалась слезами, пока читала, а Синтия улыбнулась и прошептала:
– Я тоже это помню.
Тем, кто не знал этих людей, письмо может показаться излишне сентиментальным, но мне кажется важным это воспоминание о моей подруге, поэтому я привожу его полностью.
Сёстры открыли Ноннатус-Хаус в 1870-х, поскольку в нём нуждались женщины, жившие в нищете. В 1960-е, однако, положение начало меняться, и прежние реалии остались в прошлом.
Порты стали закрываться, грузы теперь перевозили по воздуху, а не по морю, и портовые рабочие оказались не у дел. В то же время наконец-то началась реконструкция уничтоженных войной зданий, и людей стали переселять из Лондона в новые города. Для многих это обернулось катастрофой, особенно для стариков, которые всю свою жизнь провели на этих улицах рядом с детьми и внуками. Программа реновации разбросала по стране многие семьи и уничтожила цельность Ист-Энда, которая существовала несколько поколений. В пригороде люди стали жить богаче и начали стыдиться своего диалекта кокни с его неправильной грамматикой, своеобразным порядком слов, двойными и тройными отрицаниями и рифмованным сленгом. К сожалению, это наречие практически исчезло.
В 1960-е годы некоторые районы были снесены, а вместе с ними Канада-билдингс. Старый Поплар лишился своего сердца.
Когда расселяли эти дома, я бродила вокруг. Там, где раньше девочки играли в классики и прыгали через скакалку, где мальчики играли в футбол или шарики, где женщины в бигуди и платках сплетничали, а мужчины обсуждали, на кого ставить, где некогда бурлила жизнь, – теперь высился призрачный город. Гулкие звуки отражались от стен зданий, крышки мусорных баков валялись на тротуарах, а сломанные двери висели на одной петле. На площади, где некогда сновали торговцы, рядами стояли муниципальные контейнеры для отходов. На месте верёвок, на которых сушилось чистое бельё, остались лишь грязные обрывки. Там, где раньше стоял угольщик со своей лошадью, висел знак: «НЕТ ВХОДА». Лестницы, по которым женщины таскали всё, что угодно, включая коляски, были помечены табличками: «ОПАСНО». Тёмные углы, откуда раньше доносилось хихиканье и звуки поцелуев, теперь были покрыты грязью и завалены мусором, который принесло ветром со двора. Окна, где трепетали тюлевые занавески, были заколочены. Неизменно распахнутые двери были забиты. Никакого движения, никакой жизни, ни одного человека. Я покинула этот район и больше туда не возвращалась.
