В конце костер, потому что прокурор Лыгин требует полутора лет заключения в советском концлагере, где нет статуса политзаключенного. То есть сожжение на медленном огне. Медленная смерть (больше 5–6 месяцев с моим здоровьем не выдержать). А я предпочитаю сожжение на «быстром» огне — смертельную голодовку. Всего два месяца, если с водой. Одиннадцать дней, если без воды. Обвинение и финал тождественны, что в Средние века, что сейчас. Но атрибутика! Представьте себе, что Жанна д'Арк ходит на суд свободно, дав подписку о невыезде, что у нее есть адвокаты, что она дает интервью, что в зале судилища — телевидение, что епископ Кошон объясняется со СМИ…
Все меняется, кроме сути. А суть все та же: тебе надо доказать, что у тебя нет рогов и копыт, что ты не применяешь черную магию и не ездишь на шабаш на козле. И это доказываешь ты, доказывают члены Пен-центра, Союз писателей, адвокат Резник… Депутат Боровой доказывал другое: что рога и копыта у эксперта Рощина…
Судья Губанова была очень вежлива и мила. Я ее так и представляю теперь: в эсэсовской форме, после трудового дня в Освенциме она вышивает бисером абажур из человеческой кожи. В конечном итоге из меня сделали белку в колесе: та же подписка о невыезде, то же дело, ушедшее на доследование или на новый процесс… Вот здесь-то и оценишь чеченцев: они первыми вырвались из беличьих шубок и беличьих колес. Шамиль Басаев не будет доказывать, что он не колдун и не террорист.
На этой земле, в той России, которая есть географически, а не виртуально, в мечтах, мне предоставлено на выбор два вида унижения:
1. Сесть в советскую тюрьму и до последней минуты жизни, даже если это будут только 11 дней, подвергаться глумлению тюремщиков, гэбистов, прокуроров. Умереть не свободной, умереть в неволе, после того, как твое достоинство будет растоптано.
2. Всю жизнь доказывать, что ты не ведьма, не верблюд, не враг народа, объясняясь со скамьи подсудимой с дураками и подонками. Это не свобода, конечно. Это соучастие в грязных провокациях таких «расследований» и «судов». Это игра по их правилам, за их столом.
А больше нет перспектив. Все остальные — еще хуже. Эмиграция — это бесчестье, дезертирство, предательство. Измена слову, долгу, делу жизни.
Еще можно застрелиться. Новый вид капитуляции, абсолютное доказательство того, что у страны нет шансов, что в ней нельзя бороться и жить.
А я выбрала вечный кафкианский процесс. Второй вариант. И если кто-нибудь видит более достойный выход из этой ситуации, пусть первым бросит в меня камень…
Что же до «дела о трех миллионах» — то, что я о нем думаю, — в моем последнем слове. Приятно помечтать о виртуальной России, которую задавила Советская республика, которую похоронил Иван Грозный. Наверное, Китеж был именно таким. Виртуальная реальность…
От народных восторгов по поводу запрета КПСС со снятием памятника железному Феликсу до нынешнего меркантильного равнодушия по поводу каждого потенциального народного избранника, от депутата до губернатора или президента («Мама, а мама! Несет ли он яйца?» — «Не знаю, душенька, должен бы несть») — полтора десятка лет.
Может быть, это и есть норма при капитализме. Но с нами это случилось рано, капитализма еще нет, а чтобы его построить, его надо чертовски полюбить. Бескорыстно. Наверное, это бывает всегда именно так: пассионарный восторг — забивание камнями, Голгофа — новая религия, вера, катакомбы, мученики, звери на арене — рутина, равнодушие. Закон Божий, механическое отбывание религиозной повинности. И хорошо, если фанатизм и инквизиция не продолжат этот ряд.
Пастернак знал толк в отчаянии, тем более что в его время за Зюганова не 30 миллионов голосовали. Все 100 процентов голосовали за кандидатов блока коммунистов и беспартийных.
На выборах 1995 года в Госдуму я провела эксперимент: Выставила свою кандидатуру от Партии Экономической Свободы. Только Константин Боровой оказался достаточно храбр, чтобы взять меня в долю. И то не в первую тройку, иначе бы спонсоры не дали ему денег, а в провинции отказались бы собирать подписи на подписных листах… 4 процента у ДВР, меньше 1 процента у ПЭС — ну ладно, провинция, глубинка, Вандея. Борового считают богатым (Жирик, кстати, богаче, но получает свои проценты) и поэтому не любят на селе и в провинции, Гайдара считают представителем власти. Но я выставилась в Москве. Здесь масса демократов. 23 соискателя на округ! Всякой твари по паре, от любителей пива до баркашовки.
