Рядом с гадалкой простаивал уличный художник, рисующий карандашные портреты с фотографическим сходством. Для образца, как водится, стояли изображения – портреты Джорджа Клуни и Дженифер Лопес. Художник увидел заинтересованный взгляд Пушкина и обрадовался:
– Желаете оставить потомкам свой портрэт? – Маэстро говорил именно так, через букву «э».
Пушкин немного поломался, но все же кивнул и уселся в трех метрах от гадалки и Вязьмикиной. Это была хорошая работа: ведь получилось, что именно его случайно позвали поближе к объекту наблюдению.
– …Вот уж не знаю, деточка, что тебе и сказать про этого мужчину, – говорила гадалка. – Вошел он в твою жизнь недавно, да только сам еще об этом не знает.
– А… у него есть машина, например? – спросила Вязьмикина. – Такая большая, немецкая, темно-синяя?
Пушкин подумал, что таким голосом, пожалуй, о любимом человеке не спрашивают.
– Какая ты, однако, меркантильная. Ну, может, и есть, почему ж не быть, сейчас у мужчин чего только нет. Куча всякой дряни бессмысленной. А ты вспомни лучше, снилось ли тебе недавно что-нибудь странное? Тогда, глядишь, что-нибудь и разъяснится.
Вязьмикина задумалась, посмотрела в безоблачное небо, потом медленно проговорила:
– Мне снилось, что я чуть не погибла… Я плыла по реке на плоту, плот опрокинулся и надолго ушел под воду. Сначала была кромешная тьма, а затем – яркий свет в конце туннеля. И когда я туда добралась, я увидела всю мою семью. Они стали критиковать меня за то, что я не так одета. А моя бабушка подошла и говорит: «Даже последняя шлюха не решилась бы прийти в такой одежде к райским вратам».
– А что же на тебе было, деточка? – заинтересовалась гадалка.
Вязьмикина наклонилась к ней и что-то зашептала на ухо.
Гадалка прыснула и прикрыла себе рот рукой.
«Что еще за бред, – подумал Пушкин. – Она же спрашивает у гадалки о Турецком? У него ведь темно-синий „Ауди“. Пожалуй, да. Что это может значить, кроме того, что она растеряна? Да ничего. Обычные женские бредни».
– Думаю, этот мужчина скоро сам тебя найдет, – пообещала добрая гадалка.
Вязьмикина немного побледнела.
– Ну ладно, иди уже, Бог с тобой, у меня рабочий день закончился.
Вязьмикина поднялась и медленно побрела в сторону площади.
Пушкин подождал с минуту и двинулся следом.
– Э?! – возмутился художник. – А портрэт?
– Под следующего переделаешь… Чтобы соблюсти приличное расстояние, Пушкин
сделал вид, что заинтересовался услугами очередного «арбатского» шарлатана. У него на жердочке сидел попугай и по команде хозяина отвечал на вопросы. То есть на самом деле он просто вытаскивал из банки бумажки, на которых было что-то накорябано. Вязьмикина собралась перекусить и прошла полсотни по диагонали вправо – к ларьку с хот-догами. Пушкин остался на месте. Он дал владельцу мудрой птицы десятку и спросил, глядя, как Вязьмикина поглощает сосиску:
– Я бы хотел узнать, что такое… м-мм… удача. Или успех?
– Успех чего? – уточнил шарлатан. «Успех операции», чуть было не сказал Пушкин.
– Вообще успех. В широком смысле успех. Любой успех. Ну хоть какой-нибудь успех, а?
Шарлатан почесал попугаю длинным ногтем голову и сказал странное слово:
– Бергефьель!
«Красивое слово, – подумал Пушкин. – Красивое, загадочное…»
Попугай не двигался. Шарлатан наклонился к нему и заорал:
– Бергефьель!!!
Птица, вздрогнув, тут же клювом вытащила бумажку и ткнула ее Пушкину в руку.
– Бергефьель, – повторил Пушкин. – Форменный Б…ергефьель… Кстати, что это значит? На каком языке?
– Древнее норвежское слово, – торжественно сообщил шарлатан. – Его донес до нас, суетных, один великий скандинавский писатель. А это, между прочим, норвежский попугай, он знает только родной язык, так что, сами понимаете…
– В Норвегии есть попугаи? – удивился Пушкин.
– Особая морозоустойчивая порода. Гнездятся в прибрежных скалах.
– Писатель, говоришь, придумал? Норвежский?
– Да уж не Пятибратов.
– Кнут Гамсун, что ли?
Потрясенный такой эрудицией шарлатан несколько секунд молчал, потом покопался в кармане и протянул Пушкину червонец назад.
– Да ладно тебе, – сказал сыщик.
Вязьмикина доела свою сосиску и поймала такси. Пушкин, разумеется, поехал следом. Через десять минут он рапортовал Турецкому, что Вязьмикина ни с кем не встречалась и – самое главное – никто другой, кроме Пушкина, за ней не следит.
Турецкий попросил подробно описать, где она была и что делала. Пушкин рассказал.
