Сигнал прервался. Я произвел привычные манипуляции на ноуте и включил воспроизведение. Долгий раскатистый гром, приправленный хриплыми обертонами тысяч вибрирующих ржавых листов, заполнил комнату.
– Выключи, пожалуйста, выключи, – закричала моя Саша-Лена, пытаясь вырвать у меня компьютер.
– Да отстань ты, сука, – внезапно обозлился я, спихивая девушку на пол. – Всякая блядь будет руки тянуть. Вас много, а комп один.
Мне так хотелось убрать из динамиков мерзость, что я перепробовал половину клавиш, прежде чем нажал верную комбинацию. Стало тихо, но очарование ночи было безнадежно изгажено.
Девицы стали трезветь, с каждым выдохом становясь практичными и стервозными суками. Они недоуменно глядели на потных мужиков, далеких по сложению от Аполлонов, не понимая, что они вообще тут делают. Во взгляде девиц проскальзывали ужас и отвращение, а в горле закипал крик. Мы тоже переглянулись. Дело могло принять совсем скверный оборот.
– Подруги, давайте на выход, – предложил я. – Уйдете без кипежа, дадим на такси.
– Вам, папики, раскошелиться придется, – со скандальными интонациями в голосе сказала бывшая партнерша Василия.
– Ой ли? Люди мы свободные, совершеннолетние. Впрочем, как и вы.
– Да мы вас за изнасилование посадим, – вступила в хор Лена-Саша.
– Девочки, у меня весь дом камеры просматривают. Вызывайте ментов. Мы на вас сами заяву напишем, что деньги у нас украли.
Мужики, разбирайте своих, пусть подхватывают барахло и катятся, коли мы им нехороши стали. Смотрите, чтобы не спиздили ничего.
Я ждал, что сейчас начнется буча, но девушки покорно пошли собираться. Захлопнув за ними дверь, я почувствовал облегчение. Мы легко отделались.
Тут вдруг стало так мерзко, что я едва не заплакал. Поглядев на парней, понял – им не лучше.
Только мы приняли по пятьдесят грамм для снятия осадка с души и собрались было обсуждать фокусы поля, как в дверь внезапно позвонили.
– Мусора? – подкинулся Толик.
– Может, не будем открывать? – предложил Громов.
Но звонок продолжал звонить.
– Хули делать, – заметил я. – Пришла беда, отворяй ворота.
В тот момент я не представлял, насколько прав.
На пороге стояла одна из наших гостий, Саша-Лена, которую я неплохо жахал этой ночью. Она стояла, тихонько покачиваясь, бессмысленно глядя перед собой. Лицо и руки Саши-Лены были измазано какой-то гадостью, в глазах стояли слезы.
Девчонка держала в руках целую охапку листьев. Прямо на глазах зелень теряла цвет, превращаясь в бурую, сухую мерзость, мелким, невесомым порошком ссыпаясь ей на платье.
– Что это? – спросила она, с надеждой глядя на меня.
– Где ты это взяла? – удивился я.
– Весь двор усыпан, – сказала она, – деревья голые.
– Дела… – поразился я.
– Что это? – продолжала настойчиво спрашивать она. – Что теперь с нами будет?
– Ничего не будет, – зло ответил я. – Давай тащи эту пакость на кухню, Ваське покажем.
– Хорошо, – слегка заикаясь, согласилась девушка.
– Эй, ученый великий! – закричал я, пихая Сашу-Лену на кухню. – Ну что ты на это скажешь, пурист проклятый? Вот оно, прямое доказательство!
Василий Громов долго и обстоятельно рассматривал, во что превратились опавшие листья. Не удовлетворясь этим, он вышел на балкон и, поглядев на голые ветки, заметил:
– Нашел чему радоваться, дурак…»
Эндфилд вспомнил слова доисторического поэта про блаженность того, кто исхитрился родиться в эпоху перемен. Видимо сочинитель рифмованных строчек вкладывал в стихотворение иной, возвышенный смысл.
Однако нынешнее понимание слова «блаженный» отлично сочеталось со страшной историей гибели старого мира, увиденной глазами того, что прорывался в память молодого Концепольского.
Человек остановил чтеца, прерываясь на небольшую разминку.
Кроме потребности в дозе физических упражнений, он взял паузу, чтобы подготовиться к воспроизведению воспоминаний, от которых при выходе из сеанса его выворачивало наизнанку неукротимой рвотой, настолько неаппетитные подробности видел он в этой части своего путешествия в прошлое.
«Каким же нужно было быть придурком, – подумал Эндфилд, снова запуская чтеца, – чтобы считать эпохи брутальных перемен прекрасными и романтичными».
«…Этот день был последним нормальным в сумасшедшей мешанине событий, которые стали разворачиваться стремительной чередой.
Началось все как-то невнятно и смазанно. ТВ вяло лепетало о природной аномалии, все наперебой уговаривали, что все хорошо, просто это расплата за прекрасное, теплое и ласковое лето без затяжных дождей и ненастья. На улицах дворники-гастарбайтеры собирали в кучи крошащиеся листья, чихая от пыли. У работников метлы слезились красные, воспаленные глаза, надышавшихся пробивало на рвоту.
