Одета юная красавица была весьма соблазнительно: руки и плечи обнажены, грудь едва прикрыта. Твердые соски выделялись сквозь полупрозрачную легкую ткань.
Если бы я действительно был мальчиком, падким, как все молодые кобельки, на томное женское мясо, то уже через минуту она бы раздвигала подо мной ноги, уступая бешеному натиску. Но я был стариком в молодом теле, оттого бьющая по глазам сексуальность показалась мне злой насмешкой.
– Что за вольности? – сурово поинтересовался я, натягивая одеяло.
– Даня, милый… Это же я.
– А кто ты?
– Неужели ты совсем ничего не помнишь? – Девушка с надеждой посмотрела на меня. – Это ведь я, Ганя. Помнишь, как мы на передовом пикете встретились? Или как ты меня в плен со своими кадетами брал? Я тогда тебя впервые поцеловала… Помнишь, как ты меня через болото тащил, когда от суздальцев с боем уходили? Сделай усилие, выплыви из забытья.
Я не отошел от гипноза, и милое девичье лицо казалось мне самым прекрасным из всех, что я видел в своей длинной жизни. Мне было страшно жаль ее расстраивать, но, видит Бог, я не представлял себе, кто такой Даня и что они делали вместе на болоте. Тем более непонятно, зачем потребовалось уходить из мирного города Суздаля с боем.
– Знаете, я никогда не чувствовал себя лучше, – подсказал мне ответ бес противоречия.
У молодой амазонки вдруг задергалось лицо, из глаз покатились слезы. Она упала на меня и затряслась от рыданий.
Мне стало ее жаль, и я против своей воли стал гладить девушку по голове и спине.
Она плакала долго, прижимаясь и вздрагивая грудью, теплая, упругая, приятно пахнущая свежестью.
Мне было странно в этом признаваться себе, но мои руки помнили это тело. Одновременно с нахлынувшей нежностью я снова испытал прилив неконтролируемой злобы. Эта тварь делала со мной что хотела, пока я был в обмороке.
Наконец амазонка, или кем она там была, успокоилась. Я дождался, пока она перестанет плакать и слегка подтолкнул ее, чтобы привлечь внимание, потом движением пальцев показал, чтобы она убиралась из моей постели.
Лицо женщины-оборотня неуловимо изменилось. Пробежала тень отвращения и раздражения, на нежных губах мелькнула неприятная, жесткая усмешка. Она поднялась, накинула халат, аккуратно промокнула слезы чистой салфеткой. Сеанс соблазнения закончился. Девушка стала собранной, деловито-спокойной, точно не исходила пять минут назад любовными соками, а потом не рыдала горько и безысходно. Странная амазонка удобно устроилась в кресле напротив.
Она прикурила от свечки, с удовольствием втягивая вонючий дым самокрутки. Судя по запаху, набита папироска была отнюдь не табаком. Но наркотик оказал свое действие, приведя лжеамазонку в благодушно-ровное настроение.
– Что со мной было? Почему я голый? – поинтересовался я.
Меня больше интересовали произошедшие во Владимире изменения, но спрашивать об этом не стал. В голове крутились самые разные догадки, одна другой хуже.
– Ты без памяти упал. Я служек кликнула. Мы тебя перенесли. У тебя жар был. Мы тебя весь день уксусом и еловым отваром растирали.
– А год сейчас какой? – осторожно спросил я.
– Даня, – вырвалось у нее. Но она быстро поправилась, понимая, что нечего играть комедию: – 2643 от Рождества Христова.
– Кто правит во Владимире?
– Князь Иван Васильевич, мой отец, – ответила девушка.
– Мы воюем с Суздалем? – поинтересовался я.
– Да, сто пятьдесят лет скоро будет, – ответила она.
– Идиоты, – заметил я. – Надеюсь, не по поводу религии?
– Нет. Это мы с Тамбовом из-за ислама не дружили.
– Тамбов? – удивился я. – Откуда он вообще взялся?
– Больше двухсот лет назад мой прапрадед Валерий Борисович на старости лет изгнал десяток семей за приверженность мусульманской вере.
– Мелкий Валерка? Пацаненок сопливый? – удивился я. – Ну да, конечно. Это уже без меня было. Размножились, значит. Стоит одной паршивой овце завестись… Муслики, они такие… Злые до работы, плодятся как кролики.
– Отец мой на тамбовской малике жениться надумал… – заметила девушка.
– После того веру не сохранить. Как бы не поднялись, – заметил я. – Да и дочке князя такое вряд ли понравится.
– Я – дочка князя, – несколько удивленно сказала амазонка.
– После того, что пела мне? Я ведь не совсем в отключке был.
Девушка нахмурилась.
– Меня зовут Алена. Мне 404 года, я из последнего поколения, которое успело родиться под землей, прежде чем начались необратимые мутации.
От такого признания я просто обалдел. Призналась, что она подселенка, не стала запираться, что родом из тоннелей метрополитена, где до сих пор укрывалась немертвая мразь, давно потерявшая всякое человекоподобие. Я решил поддержать разговор, чтобы выведать как можно больше информации, если она такая дура.
– А остались первопоселенцы?
– Через шесть веков?
– И вы тоже не научились жить вечно… – без всякого злорадства заметил я.
