– Жить будем, поживать, добра наживать. Детишки у нас рождаться каждый год будут. Девчонки – красавицы, пацаны – богатыри. Дуболомовской породы.
– И все?
– Что другого надо женщине? – удивился Роман. – Дом, мужик крепкий под боком, детишки. Я Суздаль завоюю и Тамбов. Смутьянов в бараний рог загну. Будет наше княжество большим и крепким.
– А любить ты меня будешь? – как-то странно спросила Рогнеда. – Когда я стану толстая и рыхлая, как перемороженная груша.
– Конечно, сладкая моя, – не задумываясь, выпалил Роман.
– И ты князем, наверное, хочешь быть? Законы писать, судить, решать, кого казнить, кого миловать. Войны объявлять, союзы заключать.
– Как князю без этого? – удивился Роман. – Буду.
– А я? – спросила девушка. – Меня ведь с детства к этому готовили. Я математику учила, экономику и право.
– Тебе ведь недосуг будет, – удивился Роман. – Детишек носить, смотреть за ними – труд великий. Да и не женское это дело – государством править.
Боярин подошел к девушке, крепко прижал к себе и страстно поцеловал в губы. Но Рогнеда не ответила ему.
– Скучно это, Рома, – грустно сказала амазонка. – Скучно и мелко. Преподобная знала, что ты в эту сторону поведешь. Только я не верила ей. А она права была. Даже как ты это скажешь, слово в слово повторила.
– Ты посторонним о нас рассказывала? – поразился Роман.
– Да и не жалею. А то бы ошиблась непоправимо. Извини, Роман, я пойду.
Девушка стала быстро и решительно одеваться. Боярин метался вокруг, пытаясь хватать ее за грудь и зад.
– Ну что я такого сказал? – в отчаянии спрашивал он. – Что не так?
Амазонка била его по рукам и шипела что-то злобное. По ее щекам катились слезы.
– Прощай, – сказала она, выходя.
– Ты, сука! – крикнул боярский отпрыск, высовываясь из двери своего закутка. – За князя Григория все равно не выйдешь. Оне, суздальские, нецелых замуж не берут. А через пару лет тебя и Данька-дурачок, сын писарчука поротого, в жены не возьмет.
– Ты думал через постель в князья пробиться? – в запале крикнула Рогнеда. – Не мужик ты, а баба с хуем. Правильно тебя гнилым зовут.
– Ах ты дрянь!
Роман подскочил к княжне и влепил затрещину. Девушка ответила ему прямым в челюсть. Но как не была ловка амазонка, она не устояла против разъяренной волосатой обезьяны. Боярин повалил Рогнеду на пол и стал рвать на ней платье.
Понимая, что мне сейчас будет очень плохо, я все же спрыгнул вниз.
– Не тронь ее, гнида! – крикнул я и, подхватив жердь побольше, с размаху обрушил ее на боярина.
Удар дрына переломил бы хребет нормальному человеку, но заведенному неандертальцу он не причинил никакого вреда. Жердь разлетелась, налетев на мускулистую спину Романа. Боярин поднялся с княжны и пошел на меня, скаля зубы и сжимая кулаки.
Мне никогда не было так страшно, как тогда, когда голый мужик с огромным стоячим елдаком двигался ко мне, чтобы втоптать в пол.
– Я тебе очко порву, блаженный, – рычал Роман.
Когда он подошел, я рубанул его обломком жерди по голове. Поднятая противником рука немного смягчила удар. И в тот же миг кулак боярина врезался мне в ухо. Я полетел на землю и с размаху приложился головой о столб.
Перед глазами вспыхнул яркий сполох, который плавно перешел в глубокий синий цвет неба, видимого через разорванный и обгорелый брезент тента.
В небе, оставляя белую полосу инверсионного следа, двигалась почти неразличимая черточка самолета. Мне казалось, что ничего не может быть лучше, чем плыть по небу домой, глядя на красно-оранжевое закатное солнце по левому борту.
Потеря крови и промедол приглушили ощущения внешнего мира. Меня не беспокоили боль и прыжки КамАЗа на ухабах. Когда из головы ушли звуки взрывов, чужая гортанная речь и звонкие очереди моего ПКМ, там не осталось ничего, кроме покоя и высокой синевы.
Я продолжал видеть это небо и на больничном потолке, не реагируя на попытки медиков вывести меня из забытья. Вдруг в этом глубоком покое возник голос. Он настойчиво повторял: «Эй, не смей умирать, парень».
Этот голос звучал сразу в двух пластах реальности. В том, где я был сыном архивариуса, эти слова шептала княжеская дочь, выволакивая меня из боярской усадьбы. В другом говорившая и имени человеческого не имела, только странную кличку типа «поджигалка».
Я пытался увидеть лицо девушки из иного времени, но не мог. Потом наступило забытье.
Я очнулся в казарме. Ребята укладывали меня в кровать. Мамонт, осторожно тормоша за плечо, спрашивал:
– Кто тебя так, Данька?
– Дуболомов, – с трудом ответил я.
Но это прозвучало совсем не так, как я хотел.
– Какое «дубло»? – удивился Мамонтов.
– Роман.
– Дуболомов?! Блядь, пидар гнойный! Дубло раздолбленное! Узнает он, как с нами связываться! – крикнул он, вскакивая.
Когда я очнулся в следующий раз, то оказался в палате дворцового госпиталя. У кровати сидел Аркашка Мамонтов. Левый глаз кадета заплыл и слезно посверкивал из обширного фиолетового бланша.
– Очнулся? – спросил он. И удивленно-обескураженно добавил: – Силен, бродяга. Я думал, Роман тебя побил. А ты ебальник Дубло так раскокал, что любо-дорого посмотреть.
