Прошлое. Настоящее. Будущее полностью

Начнём с первых. Когда этнофобу приходится-таки признать, что русское этническое единство всё-таки существует, он тут же переходит на следующую линию обороны и начинает доказывать, что оно существовало когда-то в прошлом, но сейчас практически полностью размыто смешанными браками. А, следовательно, никаких русских и не существует. В доказательство этнофоб часто приводит своё собственное происхождение – «да у меня самого, например, дедушка полутатарин-полуякут, мама – полячка и жена еврейка». Далее следует перечисление родственников и знакомых, которые все, почему-то, оказываются сплошь инородцами и метисами, причём самыми что ни на есть экзотическими («и, кстати, у меня лучший друг полуеврей-полукореец, отличный парень, не то, что русские»). Потом разговор переходит на оппонента, во внешнем облике и духовном складе которого немедленно обнаруживаются «нерусские» черты. Мне, например, неоднократно говорили нечто вроде «ну вот взять хотя бы тебя: ты – рыжий и умный, – значит, нерусский». На встречный вопрос, являются ли «настоящие русские», по мнению собеседника, кретинами, следует, как правило, смущённое полупризнание – «ну не то чтоб так… ну ведь есть разница в интеллекте… ну сам понимаешь». Отказ «понимать» такие вещи воспринимается в штыки: ну как же можно не соглашаться с тем, что настоящие русские бывают только белобрысыми, унылыми и недалёкими? «Ведь это же так очевидно всем нормальным людям».

Теперь о вторых. Когда культурофил бывает вынужден согласиться с тем, что сама по себе «причастность русской культуре» не является достаточным основанием для «зачисления» в русские, он обычно занимает позицию «тем хуже для русских». Засим произносится длинная речь на тему того, что русскую культуру создали вообще-то нерусские, что у русских «нет ничего своего» – и что русские должны быть по гроб жизни благодарны тем инородцам, которые со своего плеча дали им, сирым, кой-какую «культурку». На робкие вопросы типа «а Пушкин?» следует недоумённое – «так ведь Пушкин эфиоп, это же все знают» Далее идёт поток открытий: Лермонтов оказывается «шотландцем», Ахматова – «татаркой», Менделеев – так и вовсе евреем. С другой стороны, в русскую культуру торжественно вписываются какие-нибудь Булаты Окуджавы и Мерабы Мамардашвили, – без творческого наследия которых она, оказывается, «просто немыслима». В конце делается вывод, что Окуджава – не просто русский, но и куда лучший русский, чем все «так называемые этнически чистые русопяты», которые «не стоят и ногтя великого Булата». А Россия без «притока свежей крови извне» просто рухнет, так как чистокровные русские ни на что путное не способны.

Что ж, давайте разбираться.

Для начала зададимся простым вопросом: точно ли среди русских так много полукровок? И верно ли то, что большинство деятелей русской культуры к ним относятся?

Начнём со второго вопроса. Причём с хрестоматийных случаев – так удобнее. Хотя бы с того же Пушкина.

Я неоднократно слышал, даже от неглупых людей, что «наше всё» было, оказывается, «наполовину негром». Несколько более осведомлённые люди говорят уже о дедушкеэфиопе. На самом деле знаменитый «арап Петра Великого», генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, приходился Пушкину не дедом, а прадедом. Кстати, если уж затрагивать тему «нерусского происхождения» Пушкина, то стоит упомянуть и его прабабку, Христину-Регину фон Шеберг, со скандинавскими, немецкими и итальянскими предками в роду. По отцовской же линии, если копнуть, обнаружатся Чичерины, потомки Афанасия Чичери, приехавшего в Россию из Италии в свите племянницы византийского царя Зои Палеолог и здесь осевшего. Род Чичери, в свою очередь, восходит к Цицерону – так что даже странно, что о латинских генах великого поэта так мало известно просвещённой публике…

Но всё это надо именно что «копать». Что же касается пресловутого «негра», то он был одним из восьми предков поэта. Процент эфиопской крови желающие могут посчитать сами. Даже угрюмые нацистские специалисты по расовой чистоте, и те не стали бы докапываться.

Откуда же такой интерес к фигуре одного из прадедушек «нашего всего»? Всё просто: этот интерес поощрял сам Пушкин. Он говорил о Ганнибале в нескольких стихотворениях («К Юрьеву», «К Языкову», в знаменитой «Моей родословной»), начал писать повесть «Арап Петра Великого», и вообще довольно часто поминал своё «африканское» происхождение – как в творчестве, так и в жизни. Что может создать у современного читателя впечатление, будто «наше всё» был образцово-показательным интернационалистом.