— Да нет, мне все очень нравится, просто я хочу сообразить, неужели четыреста?..
— Ишь ты, какой сообразительный… Вот мы сейчас «соображаем» на двоих твою бутылочку коньяка.
— Ну а все-таки… Интересно.
— А ты прочти в газете, там все написано.
— Там, конечно, все написано… Неужели четыреста?
— Четыреста. Правда.
— А знаете, что сказал Марк Твен про правду?
— Что?
— Он сказал: «Правда — величайшая драгоценность. Надо ее экономить».
Он закурил, жадно затягиваясь, по-русски держа сигарету между большим и указательным пальцами огоньком вовнутрь, и проворчал:
— Слишком много ее сэкономили.
— Вот и я говорю…
Мы выпили.
Он с интересом посмотрел на меня и вдруг спросил:
— Не продашь?
— Ну что я, псих, что ли? Конечно, не продам. Чего продавать-то, — забормотал я, наливая по новой.
— А хрен с тобой, продавай, — сказал он, хрустнув пальцами. — Дело прошлое. Понимаешь, время-то какое было, тридцатые годы… Мы на южной границе служили. А тут и название придумали: нарушитель границы. Он нарушитель, понимаешь. Он хочет нарушить границу. А с какой стороны нарушить — это ведь все равно. Границу нарушать нельзя, понял?
Мы пили коньяк из граненых редакционных стаканов. За окном темнело. Мы смотрели в окно и думали.
Я думал: «Бог ты мой! Тридцатые годы. Лагерь, опутанный колючей проволокой. Сторожевые вышки со стрелками. Воющие собаки. Заросшие, истощенные, грязные заключенные. Вот они сбились в кучу и о чем-то шепчутся, прикрываясь от ветра рукавами своих телогреек третьего срока годности. И вот они бегут. Они перегрызают колючую проволоку и бегут. Сзади стреляют, лают собаки, ветер сбивает с ног, а они бегут. И они продираются сквозь тайгу, и подыхают от голода, и прячутся от людей и дорог. На юг! Там граница, там надежда на спасение. И у них зверские лица изголодавшихся людей, и они жрут кору деревьев и снова умирают. Но некоторые, те, кто оказался сильнее или проворнее, подошли к границе. Там, за горизонтом, — свобода! Там…
А здесь, у границы стоит пограничник Маремуха со своим верным другом Индусом, натренированным хватать людей за горло и за правую руку. И от его страшной голодной пасти не спасет изодранная вшивая телогрейка.
И только у Маремухи таких — четыреста! А рядом — другой Маремуха, и у него тоже — четыреста! И у третьего — тоже! И у каждого! Потому что есть название — „нарушитель границы“. А в какую сторону бежит „нарушитель“ — это ведь все равно!»
Мы курили, и огоньки наших сигарет освещали его старое измученное лицо.
— А потом что было?
— А потом… Суп с котом! — сказал он. — Это я правду говорю: суп с котом. Думаешь, нас там иначе кормили?
— Значит, и вы там были?
— Был, значит. Все мы там были. Больно много знали… И ты, смотри, будешь много знать…
— А потом?
— А потом вспомнили про меня… В школу направили, собачек учить. Собачки видел какие? Что надо! А теперь, вроде… И полковник, и герой… Время-то идет… Наливай по последней.
Мы вернулись в кабинет главного редактора, который подводил итоги интервью.
— Таким образом, — говорил он, — награда всегда находит героя. В нашей жизни всегда есть место подвигу. И мы, сегодняшнее поколение советских людей, всегда будем следовать по пути наших отцов, ярким представителем которых является полковник Маремуха.
— И его верный друг, собака Индус, — сказал я.
Собака подняла голову и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.
Видели ли вы московские «забегаловки»? Это будки, изредка разбросанные по переулкам, на которых время от времени меняется вывеска «Пиво» на вывеску «Квас». Чаще всего в окошке будки висит табличка «Пива нет», и скучающая продавщица, толстая и грубая Катька или Маруська, разбогатевшая на пивной пене, которую она наливает в плохо вымытые поллитровые кружки («недолив», как ласково называют эту нехитрую операцию старожилы и милиционеры), смачно ест бутерброд и огрызается прохожим.
В конце дня рабочий люд становится в длиннющие очереди, чтобы побаловаться после работы кружечкой пивка из бочки. Очередь идет медленно, каждый берет две, а то и три кружки, и уж если у кого в кармане найдется кусок сушеной воблы, то этот парень здесь царь и Бог, потому что по пивному ритуалу нужно так разделать этот кусочек соленой рыбки, чтобы каждая косточка ее была обглодана, высосана, да еще ломтик отдан товарищу по очереди, а там, глядишь, беседа потекла, и анекдотик рассказан про Чапаева, и про бабу, законную одну бабенку, классную, что вчера на танцах в Останкино отличилась, всем выдала — будь здоров, какая баба, — и про правительство, у них самих небось хлопот полон рот…
Пивнушка эта — и клуб, и место отдыха, и буфет, где можно после работы выпить «особой» бутылочку на троих, а то, гляди, и на двоих. Наливаешь из внутреннего кармана пиджака (где заветная, в «Гастрономе» купленная вскладчину, в газетку завернутая, чтоб милиция не видела) в кружечку, пивком зальешь для цвету и — живи, как человек!
