— К сожалению, знаю. Молодой человек еще в детстве считался восьмым чудом света. Самый способный и самый прекрасный ребенок в мире! Ничего удивительного, что все у него в голове перевернулось. Даже аттестат зрелости не удалось ему выбить. Несколько раз он убегал из дома, полностью обкрадывая мать. Разумеется, Мария все это старалась сгладить. Его выгнали из четырех школ. В армии тоже больше месяца он не задержался. Говорили, что во время увольнения он заболел и ему пришлось делать какую–то операцию. Поэтому его демобилизовали по состоянию здоровья. Чувствую в этом руку любящей матери, которая не могла смотреть, как ее сынок мучается. В конце концов для профессора Медицинской академии получить свидетельство о непригодности к службе в армии не так уж сложно, а на свете нет такой вещи, которую она бы не сделала для своего ребенка.
— Даже ударила бы молотком по чьей–либо голове?
— Вы ловите меня на слове.
— Я только задаю вопрос.
— Если бы у нее не было другого выхода, эта безумная женщина могла бы решиться и на такой трагический шаг. Но она этого не сделала.
— Это ваше предположение?
— Нет. Уверенность. Во–первых, она не сделала этого потому, что обратилась за помощью ко мне и мы установили, какие шаги следует предпринять, чтобы вытащить ее сына из беды. Поэтому у нее не было повода. Кроме того, у нее не было и возможности сделать это, так как она была у меня и сошла вниз в то время, когда Доброзлоцкий живой и здоровый находился в своей комнате.
— Она могла вернуться еще раз.
— По приставной лестнице? — иронически заметил пан Крабе.
Подпоручник замолчал. Эта несчастная лестница постоянно всплывала при каждом допросе и всегда являлась так называемым «спасительным кругом» для всех подозреваемых.
— А дочь пани Роговичовой? — полковник постарался перевести разговор на более безопасный путь.
— Она никогда не была таким светом в окне, как сын, поэтому с ней гораздо меньше хлопот. По крайней мере, она хорошо учится.
— Вы давно знаете редактора Бурского?
— Несколько лет. Мы поддерживаем с ним товарищеские отношения, но не слишком близкие. Визиты по случаю именин и раз или два в год приглашение на бридж.
— Это, по–видимому, способный журналист?
— И еще в большей степени заносчивый, — ответил пан Крабе. — Особенно в последнее время, после успеха его книжки.
— Неплохой детектив, — заметил полковник.
— В нем нет ничего особенного. Попросту ловко написанная история. Бурский столько лет специализировался на репортажах из зала суда, что, наверное, смог набраться там разных фактов и сложить их в единое целое. Не знаю, сколько в этой книжке чернил и сколько клея и ножниц.
— Но роман имел большой успех.
— Детективный роман — это всегда спекуляция на низменных вкусах читателей. Я не завидую подобной известности пана Бурского.
— Интересно, будет ли эта книга переведена на другие языки?
— Бурский просто лезет из кожи вон, чтобы этого добиться, но я сомневаюсь в результате. На Западе подобный роман — это никакое не открытие. Там издательства имеют своих постоянных авторов, уже пользующихся спросом на книжном рынке, и не станут рисковать с дебютантом. Другое дело, если бы у Бурского были деньги и он смог бы финансировать издание своего романа и сам при этом рисковать.
— А сколько на это нужно средств?
— Легче всего это было бы сделать в Западной Германии, потому что их криминальная литература почти исключительно состоит из переводов. В любом случае, издание такой книги потребовало бы самое меньшее 20 тысяч марок, если не больше. Разумеется, если бы «клюнуло», прибыль была бы значительно больше. Я разбираюсь в этом, потому что сам работаю в издательстве.
— Но. по–моему, редактору Бурскому везет?
— Да. Но то, что он имеет, не может удовлетворить его амбиции. Его не так интересуют деньги, как слава великого писателя. Повторяю, он очень амбициозный, даже заносчивый.
— А что делали вы после ухода пани Марии из вашей комнаты?
— Я попытался читать, но не смог сосредоточиться. Нет ничего удивительного, что я был взволнован этим посещением. Мне было жаль Марию, а одновременно я был зол на нее, что она позволяет сыну так себя вести и допустила до подобной ситуации. Если бы у нее была более твердая рука и она не распустила бы так «бедного сиротку», сегодня ей было бы легче жить. Я бросил книжку и стал прохаживаться по комнате.
— В это время вы слышали какие–нибудь шаги на балконе?
— Нет, не слышал. Помню, что раздвинул портьеры и посмотрел через застекленную дверь на балкон, но никого там не заметил.
— А вы не заметили лестницу, прислоненную к балкону?
— Нет.
— Потому что было темно?
— Балкон был хорошо освещен, особенно в нашей части. На улице, как раз около балкона, находится фонарь. Кроме того, в трех комнатах: моей, пани Зоей и пана Доброзлоцкого — горел свет. Свет из застекленных дверей падал на балкон, и там было совершенно светло. В таких обстоятельствах трудно было бы не заметить лестницу. Тем более что я не раз видел ее в этом месте.
— Вижу, что о пути романтичного влюбленного в некую комнату, — усмехнулся подпоручник, — все в «Карлтоне» хорошо осведомлены.
