«В Москве был странный случай, который рассказывала мне, – говорит графиня Блудова в своих записках, – (уже долго, долго после) Мария Алексеевна Хомякова, мать поэта, сама знавшая и лиц, и происшествие, и совершенно неспособная ко лжи. Один из наших генералов, возвратясь из похода на турок, привез с собой турецкого ребенка, вероятно, спасенного им в какой-нибудь свалке, и подарил его своему другу Дурнову. Мальчик вышел умненький, ласковый, добронравный. Дурнов полюбил его и стал воспитывать как сына, но не хотел его окрестить, пока тот сам не понял бы и не изучил истин христианской веры. Малый подрастал, с любовью и жаром учился, делал быстрые успехи, и радовал сердце приемного отца своего. Наконец, Дурнов стал заговаривать с ним о принятии христианства и святом крещении. Молодой человек с жаром, даже с увлечением, говорил об истинах веры, с убеждением о православной церкви, ходил с домашними на церковные службы, молился, казалось, усердно: но все откладывал крещение и говорил Дурнову: «Погоди, батюшка, скажу тебе, когда будет пора». Так прошло еще несколько времени и уже минуло 16 лет, и в нем заметили какую-то перемену. Шумная веселость утихла в нем; живые безбоязненные, светлые глаза подернулись грустью; звонкий смех замолк, и тихая улыбка казалась как-то преждевременною на цветущем ребяческом лице. «Теперь, – сказал он однажды, – я скоро попрошу тебя крестить меня, батюшка, отец ты мне более чем родной! Теперь скоро, пора; но прежде есть у меня просьба к тебе, не откажи: прикажи купить краски, палитру, кисти; дай мне заказать лестницу, как скажу; да позволь мне на этот один месяц не пускать никого в мою комнату; и сам не ходи». Дурнов уж давно привык не отказывать ни в чем своему приемышу; как желал он, так и сделали. Молодой турок весь день просиживал в своей комнате, а как стемнеет, придет к Дурнову, по-прежнему читает, занимается, разговаривает, но про занятия в своей комнате ни полслова; только стал он бледнеть, а черные глаза горели каким-то неземным, тихим огнем, каким-то выражением блаженного спокойствия. В конце месяца он просил приготовить все к крещению и повел его в свою комнату. Палитра, краски, кисти лежали на окне; лестница, служившая ему вроде подмостков, была отодвинута от стены, которая завешена была простыней, юноша сдернул простыню, и Дурнов увидел большой писаный во всю стену, святой убрус, поддерживаемый двумя Ангелами, и на убрус, лик Спасителя Нерукотворенный, колоссального размера, прекрасного письма.
“Вот задача, которую я должен был исполнить, батюшка: теперь хочу креститься в веру Христову, я жажду соединиться с Ним”. Обрадованный, растроганный Дурнов спешил все приготовить; и с благоговейною радостью крестился на другой день его воспитанник; когда он причащался, все присутствующие были поражены неземною красотою, которою, так сказать, преобразился неофит. В тихой радости провел весь этот день и беспрестанно благодарил Дурнова за все его благодеяния, и за величайшее из всех – за познание истины и принятие христианства, за это неописанное блаженство, говоря, что он более, чем родной отец для него, что он не преходящую даровал ему, а жизнь вечную. Вечером юноша нежно простился со своим нареченным отцом, обнимал, благодарил его опять, просил благословения; видели, что долго молился он в своей комнате, перед написанным Нерукотворенным Спасом: потом тихо заснул, – заснул непробудным сном. На другое утро его нашли мертвым в постели, с закрытыми глазами, с улыбкой на устах, с сложенными на груди руками».
