Прости меня, Леонард Пикок полностью

Герр Силверман ростом около шести футов трех дюймов или типа того. К его телосложению лучше всего подходит определение «жилистый». Его волосы тронуты ранней сединой, и лет через десять они станут совсем серебряными, и тогда ему еще больше будет подходить его фамилия. Он всегда носит галстук сдержанных тонов, белую рубашку с длинным рукавом, зеленые, светло-коричневые или черные штаны без стрелок, черные или коричневые замшевые туфли на шнурках и толстом каблуке, кожаный пояс в тон туфлям. Просто, но элегантно, хотя обычно он немного смахивает на официанта из модного ресторана. Сегодня на нем черные штаны, галстук, туфли и пояс; он сбрил уже намечающуюся эспаньолку[33].

Перед началом урока он встречает учеников в дверях, обменивается с тобой рукопожатием, улыбается тебе и смотрит прямо в глаза. Он единственный из учителей, кто это делает, но в результате подобной церемонии перед дверьми класса обычно выстраивается длинная очередь. Иногда процесс затягивается и даже после звонка в коридоре толпится народ, что жутко бесит остальных преподавателей.

Однажды эту очередь увидел директор школы, который не заметил стоявшего в дверях герра Силвермана, и заорал что есть мочи:

– Живо в класс! Я ко всем обращаюсь!

– Все в порядке, – сказал герр Силверман. – Это просто наш утренний обмен приветствиями. Ведь надо каждому сказать «здравствуй». Привет, Эндрю.

Директор изменился в лице, выдавил «привет» и поспешно удалился.

Сегодня герр Силверман жмет мне руку, улыбается и говорит:

– Леонард, мне нравится твоя новая шляпа.

И у меня сразу становится тепло на душе: похоже, ему действительно нравится шляпа, а еще больше нравится тот факт, что я пытаюсь выразить себя: одеваюсь отлично от остальных и не боюсь выглядеть не таким, как все[34].

– Спасибо, – отвечаю я. – Могу я поговорить с вами после занятий? У меня кое-что для вас есть.

– Конечно. – Он кивает и дарит мне дополнительную улыбку – настоящую улыбку, когда задействованы все лицевые мышцы, но улыбка от этого не кажется натужной. От улыбки герра Силвермана мне всегда почему-то становится легче.

– И зачем ему надо пожимать каждому руку? – когда мы рассаживаемся по местам, спрашивает Дэн Льюис, парнишка из нашего класса.

– Он такой чертовски странный, – едва слышно отвечает ему Тина Уайтхед.

И мне хочется вытащить свой «вальтер» и разнести к чертовой матери их дебильные башки, потому что герр Силверман – единственный учитель, который не жалеет времени и сил каждый день показывать нам, что мы ему не безразличны, а мои тупоголовые одноклассники это против него же и оборачивают. Такое чувство, будто на самом деле они хотят, чтобы с ними плохо обращались.

И тем не менее однажды, когда мы беседовали после урока, герр Силверман сказал мне, что когда кто-то поднимается по социальной лестнице и начинает руководствоваться другими стандартами, то, даже если сей факт положительно отражается на окружающих, средний человек, как правило, относится к чужим успехам резко отрицательно, поскольку у него самого нет сил поднять жизненную планку. Таким образом, возможно, Дэн Льюис и Тина Уайтхед просто слабее герра Силвермана и действительно нуждаются в его доброте, но вот лично я точно не стал бы тратить время на то, чтобы смотреть им в глаза и каждый день улыбаться, если бы они говорили у меня за спиной подобные вещи. Герр Силверман достаточно умный, чтобы понять одну простую вещь: быть не таким, как все, чревато неприятными последствиями.

– Ну-с, – обращается герр Силверман к нашему классу, и я замечаю, что он в очередной раз не стал засучивать рукава. – Посвятим занятие этическим проблемам. У кого есть вопрос?

Мы иногда практикуем такую штуку: кто-нибудь из ребят задает вопрос, касающийся холокоста – относительно сомнительного права или ошибочного выбора, одним словом, моральной дилеммы, – а потом весь класс в спорах пытается родить истину.

Сегодня я единственный из всех поднимаю руку, поэтому герр Силверман говорит:

– Леонард?

– Допустим, американскому подростку достался в наследство от дедушки, который в свое время захватил в плен и расстрелял высокопоставленного нацистского офицера, настоящий пистолет времен Второй мировой. И как ему поступить с этим пистолетом?

Мне действительно любопытно узнать, что скажут мои одноклассники. Хотя не сомневаюсь, что наши мнения разойдутся. Даже забавно, насколько мы разные.

А еще мне жутко нравится компостировать им мозги, дабы убедиться, что они все непроходимо глупы, потому что им и в страшном сне не представить, что у меня с собой пушка, хотя минуту назад я вполне недвусмысленно на это намекнул. Завтра они посмотрят на нашу дискуссию совершенно другими глазами и поймут, какие же они все-таки жуткие кретины.

Одна девочка, Люси Бекер, первой вызывается отвечать и в сущности говорит, что моему пистолету самое место в Музее холокоста в округе Колумбия, а затем толкает речь по поводу необходимости документальных свидетельств наших ошибок с тем, чтобы не повторять их снова[35].

– Какие еще будут мнения?