Слушаю Ангелину и думаю:
"Ничего страшного и опасного.
Я человек терпеливый и простой,
пусть муж будет немножко нервный,
был бы только рядышком со мной".
Я скрыла свою беременность,
если скажу всю правду,
тогда уж точно -
к милому, ненаглядному
никогда не попаду.
А мне то как?
Если болеть, страдать,
и даже умирать,
то только все втроём -
вместе легче проживём.
Я прекрасно знала -
если к родному попаду,
от своего родного -
я больше не уйду.
Если уйду -
то только вместе с ним,
со своим родным и дорогим.
Захожу в палаты -
больные играют в карты.
Опухоль с лиц во всех сошла,
все шутят, все смеются.
И Вася-Василёк,
любимый мой цветок,
рядышком на стульчике сидит,
меня увидел,
вскочил, мне улыбнулся
и от радости молчит.
Я увидала свою кровинку,
поставила у ног корзинку.
"Здравствуйте!" -
всем больным сказала,
от счастья зарыдала.
"К больным не подходить!
От них радиацией фонит!"
Дежурный врач не разрешил -
с мужем обняться, поцеловаться,
даже рядышком постоять.
"Больным продукты, вещи
можно передать,
но никаких вещей -
у больных не брать".
Первые три дня
я прожила в Москве
у своих знакомых,
одной сменой дежурили мы -
в первую ту ночь
жёны всех пожарных.
Я, Людмила Игнатенко,
Ващук и Титенок,
Тищура, Правик
и Таня Кибенок.
Варили мужьям бульон,
носили им в палаты.
Врачи запретили -
молочное, мясное
и всякие салаты.
На следующий день -
больным стало хуже.
Больным запретили -
ходить по коридорам,
общаться и вставать,
каждого уложили в ложе
с лампой обогревом,
а обычную кровать
убрали и захоронили.
Жён к мужьям, строго настрого
больше не пустили,
напрасно, Гуськову -
мы просили долго.
Каждый больной с болезнью лучевой
как цепью был прикован к ложе,
в отдельной палате
от болей в теле мучился,
крепился и стонал
и как Иисус Христос,
на кресте распятый Идолом
в муках умирал.
Как же так?
"Жену родную -
к родному мужу не пускают!
Кто позволил?
Кто посмел?"
Ночью я тайком -
сестрёнка пропустила,
я к Васе -
быстренько мельком,
целую ночь я с Васей -
время проводила.
То простынь заменю,
то подушечку поправлю.
Часами у ног его сидела.
Поверну его и так и сяк,
судно выносила.
Желудки больных -
больше не воспринимали пищу.
А так хотелось -
родного покормить.
Хоть немножечко -
боль родному облегчить.
Любила я его. Как любила -
своего родного, ненаглядного?
А он так меня жалел,
наверное, на свою погибель.
С каждым днём, больным -
становилось хуже, хуже.
Надежды никакой!..
только я, как человек,
который мужу нужен.
При муже на глазах
я крепилась и держалась.
Отойду от милого, родного
и снова вся в слезах.
Вскоре, радиация, ожоги мужа -
стали выходить наружу.
Во рту, щёках появились -
сначала маленькие язвочки,
вид принимали странный,
быстро разрастались,
превращаясь в раны.
Пластами отходила слизистая,
цвет тела становился синий,
потом ярко-красный
и, в конце концов,
буро-чёрный, чёрный.
Муж менялся на глазах,
каждый день я встречала
другого человека,
посмотрю тайком на мужа
и вся душа в слезах.
К больным в палату -
стало опасно заходить,
в палате, как в реакторе -
всё в изотопах,
всё радиацией "светилось"
и мебель, и полы
и штукатурка -
на стенах, потолках.
Первоначально, надписи
украшали стены.
В туалете написано пером:
"В палате были тараканы,
понюхали рентгена -
убежали мигом".
Нынче, не до шуток стало.
Медсёстры, врачи -
от переоблучённых больных
получили допустимую дозу
радиоактивного облучения.
Заходили теперь в палаты,
обслуживали обречённых
только медики-солдаты.
На соседних этажах
выселили всех больных,
убрали от людей радиоактивных -
от радиации подальше.
Жён к больным, кроме меня -
не пустили больше.
Я знала -
находиться рядом с мужем
смертельно и опасно,
но я рвалась к нему
и остановить меня,
мою любовь к родному,
казалось, невозможно.
Меня предупреждали, мне запрещали,
пугали сгоряча,
но к мужу родному, дорогому
пропускали молча.
В общежитии для медработников
жить мне предложили
на территории при больнице
и дежурная выдала мне ключи
от номера в гостинице.
В номере уютно и светло,
санузел с душем,
телефон, радио и цветы.
Проблема появилась.
Не было гостинице -
ни кухни, ни плиты.
Вдобавок, забрали мою одежду,
мои любимые туфельки
пропитанные радиацией,
всё загерметизировали в целлофан,
запаяли в аккурат,
выдали комнатные тапочки
и больничный, свеженький халат.
Как мне дальше жить?
В чём в магазин сходить?
Как мужу и себе и на чём
бульончику сварить?
Было бы желание,
стремление и мечта,
были люди добрые -
помогла любовь, беда.
Как любила я -
своего родного, ненаглядного?
Как любила?
Словами душу не понять.
Целыми ночами с мужем
время проводила.
Меняла мужу простыни,
подушку поправляла.
Постоянно, держала его ладонь
горячую, как огонь.
Медсёстры отделения
сотни раз
ругали, предупреждали.
Убеждали в коридоре:
"Близко не подходить!"
Самоубийцей называли.
Просили: "Рядом не сиди!"
Потом махнули рукой -
"Хочешь умереть. Иди!"
Гуськова Ангелина
узнала, что я беременная,
вызвала к себе... вскоре -
я стояла молча, как школьница
у Ангелины на ковре.
"Что за стыд и что за срам!
Как ты могла?
Ты ребёнка погубила! -
строго отчитала,
потом вежливо сказала, -
рожать приедешь к нам!"
Муж, моя роднулька, постоянно -
хотел меня чем-то удивить
и даже рассмешить,
мог уйти, как-будто по делам,
собрать букет цветов
и подарить мне лично.
