– Ну, – сказал отец и замолчал. Она почувствовала досаду. И почему он, прежде чем позвонить, не придумал, что будет говорить, чтобы ей не пришлось сидеть и слушать его молчание?
– Что, папа?
– Прости. Я думаю, как тебе сказать.
– Подумал бы перед тем, как звонить, – сказала Маккензи и сморщила нос. Она говорит, в точности как Сунна или даже Мод. – Извини, – добавила Маккензи.
– Ничего, – сказал он. – Не за что извиняться. Я сразу перейду к делу. Я только что узнал кое-какие новости и тут же позвонил, не успев подумать. – Он прокашлялся. – Только что позвонили из полиции. О, вот и мама на другом телефоне.
– Привет, – сказала мама. – Как дела, детка?
Маккензи провела пальцем по лбу, оттянув кожу к виску.
– Мама, я не знаю, как у меня дела. Думаю, это зависит от того, что вы мне скажете. Так, может быть, расскажешь, как у меня дела?
– Извини меня, Маккензи, – снова вмешался отец. – Извини нас. В двух словах… Только что позвонили из полиции. Они возобновляют дело.
Именно это Маккензи и предчувствовала. Только не думала, что это случится так скоро.
– Почему? – спросила она.
Она говорила так тихо, что из-за сердцебиения едва слышала свой голос. Она оглядела себя, и ей показалось, будто она выплыла из собственного тела и смотрит на чье-то чужое. И это чужое тело выглядело хлипким, как курятник, как будто достаточно было порыва ветра, чтобы его опрокинуть. – Почему? – снова спросила она.
Повисла пауза, и Маккензи поняла, что кто-то говорил в трубку, а она перебила.
– Извини, – сказала она. – Плохо слышно. Повтори, пожалуйста, еще раз.
Ее голос звучал странно. Она не чувствовала отчаяния, но в ее голосе звучало отчаяние. Она говорила так, словно вот-вот заплачет, хотя плакать было не о чем.
– Ты там в порядке, Мак? – озабоченно спросил отец. – Тебе не нужна передышка? Понимаю, ты потрясена. Мы с мамой тоже. Все хорошо, Маккензи: это естественная реакция на стресс.
После семейной трагедии папа много времени провел у психотерапевта. Теперь всякий раз, видя, как кто-то на что-то реагирует, он переходил на жаргон психотерапевта и начинал повторять то, чего от него набрался, как в школьной пьесе. «Естественная реакция на стресс»: это была одна из его любимых «терапевтических» поговорок. С того лета он говорил так обо всем, что бы ни делала Маккензи. Если бы она слетела с катушек и кинулась убивать людей направо и налево, он бы наверняка пришел в суд, сложил бы руки, нахмурил брови и заявил бы, глядя на судью: «Чего же вы хотите, ваша честь, это естественная реакция на стресс».
Мама говорила, что ему нравится чувствовать себя полезным. Она утверждала, что они с Маккензи должны давать ему чувствовать себя полезным, даже если от него нет никакой пользы.
– Все хорошо, – сказала Маккензи, хотя ничего хорошего не произошло. Как, впрочем, и ничего плохого. Все хорошее и плохое было так далеко, как будто она сейчас на другой планете в другой галактике и слушает, как кто-то рассказывает ей о пустячных происшествиях на Земле. – Но почему? Почему они возобновляют дело? Они же вроде бы сказали, что ничего больше не могут сделать. – На этот раз ее голос звучал сдавленно и рассерженно, как будто ее схватили за горло. Но она не была рассержена.
– Сказали, что у них новые улики. – Его голос сорвался на первом слове, и он с трудом закончил фразу. Маккензи узнала эту манеру: после той ужасной ночи он несколько месяцев мог говорить только так.
– Они сказали, какие? Что это за новые улики?
– Ну… – тщательно выговорил он и снова замолчал. Она не была уверена, но ей показалось, что он бормочет себе под нос: «
– Хорошо, до свидания, – сказала Маккензи и повесила трубку. Потом разогрела замороженную пиццу и съела до крошки. Естественная реакция на стресс.
Сунна в ту ночь тоже спала плохо. Когда они втроем вернулись домой из «Бумажного стаканчика», она попрощалась, скользнула в свою квартиру и прислонилась к двери. Колени трещали, как папиросная бумага, как будто ей тысяча лет, а не тридцать четыре. В старом доме слишком тихо. На улице слишком тихо. В городе слишком тихо. Ни звука, который мог бы заглушить ее мысли.
