По коридору витали запахи столовой и свежей выпечки, всюду сновали ученики, галдели, шумели, толкались, смеялись.
Я словно оказалась внутри разворошенного улья, и внезапно меня посетила мысль, что пока я жила в своем маленьком мирке, полном боли и отчаяния, жизнь вокруг меня не стояла на месте. Что оказывается, люди умеют улыбаться, относиться друг к другу хорошо, выражать свои искренние эмоции.
Этот глоток свежей жизни, общение с новыми людьми изменили меня. Я не сразу перестала вздрагивать от резких звуков, и разговаривать с другими учителями начала не сразу, но постепенно все наладилось.
На работе я получала целебные часы, наполненные смыслом, и с каждым детским взглядом, с каждым наивным вопросом, с каждым уроком воскресала, обогащалась эмоциями, напитывалась самой жизнью, любовью, новой радостной, пьянящей свободой.
Я была словно узник, десятилетиями не ведавший солнца, и вдруг выпущенный на волю и окутанный его сияющими лучами. Я могла часами проверять сочинения, рисовать с детьми стенгазеты, готовить праздники и олимпиады, сидеть на экзаменах, но только не возвращаться домой.
Даже Андрей однажды высказал, что школа идет мне на пользу: я больше не хожу по дому в переднике и не раздражаю его своим присутствием.
Он перестал меня трогать, ведь я каждый день была на виду, контактировала с другими людьми. А я была так счастлива, что перестала ждать внезапного нападения. У меня даже появились мысли, что, может быть, в моей семье все еще наладится, если я хорошенько постараюсь.
Я готовила обеды поздними вечерами, уставшая, с ноющей от тяжелого школьного дня поясницей. Мыла до блеска нашу великолепную квартиру. Без конца боролась с пылью в книжных шкафах и прихожей, стирала, гладила, скоблила, драила, натирала. Так прошли шесть долгих лет.
А потом я полетела через всю кухню за портсигар, который должен оставаться на своем месте.
Ночь после этого случая провожу без сна в своей спальне, с мыслями о том, что моя жизнь – бесконечная вереница пустых дней, и все хорошее в ней – мираж.
А на следующий день происходит то, что меняет всё раз и навсегда.
***
«Простите, я люблю вас…»
Поднимаю взгляд от простого белого конверта и медленно опускаюсь на стул. Конечно, я никак не ожидала этого. Любовные письма от учеников. Листочек в линеечку с неровным краем, наспех вырванный из тетради и корявые торопливые взволнованные буквы.
Неискренние, поддельные письма, написанные ради забавы, не выглядят так. Вкладываю лист с одной единственной строчкой обратно в конверт и отпихиваю его от себя. Резко, вместе со всеми своими эмоциями по этому поводу. Первой моей реакцией была мысль о том, что это чья-то шутка. Ну, право, я не верю, что школьники, даже старшеклассники, могут увлечься своим учителем. Тем более полюбить его.
У меня у самой на попечении девятый класс. Я веду их с начала средней школы, и, конечно, это не может быть никто из них. Десятиклассники… Нет, вряд ли. И я не могу представить никого, кто из выпускников мог бы написать мне это послание.
Потом я думаю, что меня вообще не должно волновать это письмо. Это чья-то шутка, не более.
Я убираю конверт в стол, в последний из трех ящиков. Закрываю и забываю о нем до ноября, когда приходит новое. Ровно таким же почерком написанное. На таком же наспех вырванном листе в линеечку. Торопливое и отчаянное.
И в нем опять лишь одна строчка.
Прихожу на работу с утра, бросаю куртку на стол и разматываю шарф, встряхиваю густыми длинными волосами, выбрасывая из них капли осеннего холодного дождя, и замечаю белый конверт на первой парте.
«Я люблю вас…»
Без «простите». Уже нет этого извинения за свое чувство…
«Что происходит, черт возьми!» – думаю я озадаченно.
В конце концов, я работаю в школе уже не первый год, и даже когда я была более молодой и красивой, никто не думал оказывать мне знаки внимания.
Я пытаюсь сосредоточиться на почерке, но никого не узнаю. Мальчишки всегда пишут неразборчиво, угловато и небрежно.
Откладываю письмо в стол, к его старшему брату, закрываю ящик, призадумываюсь. Потом вытаскиваю оба конверта, сравниваю послания. Совершенно точно писал один и тот же человек.
Между письмами – два месяца разницы. Если это шутка, то какая-то затяжная.
В коридоре слышатся голоса, ученики начинают приходить в школу. Из своего кабинета, находящегося на втором этаже, я слышу, как они переговариваются, шуршат болоньевыми куртками, смеются, толкаются, что-то зубрят, визжат, недовольно вскрикивают, топчутся, переговариваются, ссорятся. Они дети – о какой любви может идти речь? И я бы выкинула все это из головы – собственно я стараюсь это сделать – но образ письма в белом конверте то и дело встает перед глазами.
Выхожу в коридор, чтобы встречать учеников вместе с дежурным учителем.
– Здравствуйте, Мария Викторовна, – летит со всех сторон.
Улыбаюсь.
