– Да ты просто посади его на стул, – советовал Уэйн Каунти. – Пусть сидит и ничего не делает – этого будет вполне достаточно.
Роберт спал один. Я подошла к его двери, хотела постучаться – оказалось, не заперто. Остановилась перед его кроватью и рассматривала его, спящего, совсем как в момент нашей первой встречи. Все тот же мальчик, вихрастый пастушок. Я присела на кровать, и он проснулся. Приподнялся на локте, улыбнулся:
– Хочешь под одеяло, китаянка? – и начал меня щекотать.
Мы боролись и безостановочно хохотали. Потом он вскочил:
– Поехали на Кони-Айленд. Еще раз сфотографируемся.
Мы проделали все, что доставляло нам столько удовольствия: написали свои имена на песке, перекусили в “Нэйтанз”, прогулялись по “Астроленду”. Сфотографировались у того же старика фотографа, я – верхом на чучеле пони (Роберт уговорил).
На Кони-Айленде мы пробыли до сумерек, сели на поезд линии “Эф” и поехали домой.
– Наше “мы” никто не отменял, – сказал Роберт. Сжал мою руку, и в вагоне я заснула у него на плече.
К сожалению, это наше фото вдвоем позднее потерялось, но сохранилась моя фотография верхом на пони: сижу одна, смотрю слегка вызывающе.
Роберт устроился на ящике от апельсинов. Я читала ему новые стихи.
– Надо бы, чтобы тебя люди слышали, – сказал он, как говорил всегда.
– Меня слышишь ты. Мне этого достаточно.
– А я хочу, чтобы тебя слышали все.
– Нет, ты хочешь, чтобы я читала на этих треклятых чаепитиях.
Но Роберт давил на меня, не слушал никаких возражений, и когда Джерард Маланга рассказал ему, что во вторник поэт Джим Кэрролл проводит “вечер открытого микрофона”, Роберт взял с меня обещание выступить.
Я согласилась попробовать. Выбрала пару стихотворений, которые сочла подходящими для чтения вслух. Какие – уже не помню. Зато отлично помню наряд Роберта – ковбойские чапсы из золотой парчи, сшитые по его собственной выкройке. Мы немножко поспорили, стоит ли надевать к ним парчовый гульфик, но сочли его излишним. Дело было в День взятия Бастилии, и я пошутила: стоит поэтам увидеть Роберта, как многие потеряют голову.
Джим Кэрролл понравился мне сразу. Восхитительный: стройный, но крепко сложенный, с длинными золотисто-рыжими волосами, на ногах – высокие кроссовки “Конверс”. И колоссальное обаяние. Он показался мне чем-то средним между Артюром Рембо и святым безумцем Парсифалем.
Мои стихи эволюционировали: формализм французских стихотворений в прозе сменился дерзостью Блеза Сандрара, Маяковского и Грегори Корсо. Новые влияния привнесли в мое творчество юмор и толику нахальства. Роберт непременно был моим первым слушателем, и я преодолевала неуверенность, просто читая ему вслух.
Я слушала записи поэтов-битников и Оскара Брауна-младшего[91], изучала, как читали стихи Вейчел Линдси[92] и Арт Карни[93].
Как-то вечером после убийственно долгой репетиции “Острова” я случайно встретила Джима – он слонялся у дверей “Челси” и ел фруктовое мороженое. Я спросила, не желает ли он сходить со мной за компанию в пончиковую – выпить никуда не годного кофе.
– Конечно хочу, – сказал он.
Я рассказала ему, что в пончиковой мне нравится работать над стихами. На следующий вечер он повел меня пить никуда не годный кофе в “Бикфордз” на Сорок второй. И сообщил:
– А здесь любил работать Керуак.
Где Джим живет, оставалось загадкой, но в “Челси” он проводил массу времени. На следующий вечер он оказался у меня в гостях и в итоге остался ночевать в моей части лофта. Впервые за долгое время я испытала подлинные чувства к кому-либо, кроме Роберта.
Роберт считал себя частью этого расклада: если бы не он, я бы не познакомилась с Джимом. Роберт и Джим отлично поладили, и, к счастью, никому из них не казалось, будто наше с Робертом проживание на одном этаже – нечто противоестественное. Роберт часто оставался ночевать у Дэвида и, похоже, был рад, что я у себя в лофте не одна.
Я как умела посвятила себя заботам о Джиме. Укрывала его одеялом, когда он спал. Утром приносила ему кофе с пончиками. С деньгами у него было туговато. Он не стеснялся того, что сидит на героине (правда, употреблял он в умеренных дозах). Иногда я ходила с ним добывать наркотики. О тяжелых наркотиках я ничего не знала – разве что читала роман Александра Троччи “Книга Каина”, где наркоман плавает на барже и пишет книгу: баржа бороздит реки, на которых стоит Нью-Йорк, а джанк бороздит реки души героя. Когда Джим вонзал иглу в свою веснушчатую руку, он походил на черного двойника Гекльберри Финна. Я отворачивалась. Потом спрашивала:
– Это больно?
– Да нет, – отвечал он, – за меня не беспокойся.
Потом я сидела с ним, а он декламировал Уитмена и как бы засыпал сидя.
