Он остановился подле стенного шкафа, к дверцам которого были приделаны скобы и висел большой замок
— Ключ всегда при мне, рядом с нательным крестом, — сказал Семёнов, вытягивая из-под рубашки цепочку. — Сезам, откройся!
Наверное, моя настоящая карма — благородное воровство, если добыча так легко, сама собой, идет ко мне в руки, подумал Маса.
За дверцей на крепких деревянных полках стояли четыре небольших ящика.
— Который на тебя смотрит? — спросил атаман. — Пускай этот, крайний.
Откинул крышку с самого левого. Электрический свет заиграл веселыми бликами на плотно сдвинутых брусках.
— Берем любой.
В лапище Семёнова слиток казался совсем маленьким.
— На, подержи. Три фунта чистейшего царского золота!
Маса рассмотрел слиток Клеймо 999 пробы, двуглавый орел, штамп казначейства, пятизначный порядковый номер.
— Убедился? В каждом ящике таких двадцать четыре штуки. Сейчас они идут по 4800 долларов, а в конце года, если верить консультанту, цена подскочит минимум до пяти с половиной. Тут я тебя, голубчик, и превращу в тленную бумагу. — Генерал бережно взял слиток, поцеловал его, положил обратно. — Тогда сразу твое жалованье и выдам. А будешь работать молодцом — еще и с премией. Так-то, брат Кацура.
Он приобнял Масу за плечо, оставив дверцу открытой.
На сердце заскребли кошки. Человека, который тебе доверился, обокрасть — плевое дело. Хоть прямо сейчас: стукнуть ребром ладони по кадыку, взять ящик, да вынести. Ну, у ворот еще бурята Михайлова перевести в горизонтальное положение. Вот и вся «операция». Можно, пожалуй, еще и за вторым ящиком вернуться. Только будет ли такое воровство благородным?
А в следующую минуту настроение у Масы совсем испортилось.
— Леночка, Мишенька, поцелуйте папу — и спать, — раздался молодой женский голос.
В гостиную с визгом ворвались девчушка и мальчуган, оба лет трех-четырех, налетели на атамана, обхватили его ножищи справа и слева.
— Ленусик, Михасик, — заурчал медведь, обнимая обоих сразу. Подхватил, посадил девочку на одно плечо, мальчика на другое.
Подошла румяная красавица со сложенными в венец русыми волосами, в красивом переливчато-бархатном платье.
— Грегуар, прекрати баламутить детей! — строго молвила она. — Я их потом не уложу. Я что сказала? На пол!
— Сейчас, сейчас, — засуетился белый рыцарь, кровожадное чудовище. — Подите, подите. Слышите — мама ругается. Душенька, это Егор Кацура, мой новый переводчик. Очень хороший человек. А это моя супруга, Елена Викторовна.
— Бурят? Якут? — подозрительно спросила супруга. — Пьете много?
— Я японец. Совсем не пью.
— Это хорошо. — Суровая госпожа Семёнова помягчела. — Собутыльников ему и так хватает.
— Ле-еночка, — укоризненно протянул его превосходительство.
Но жена не слушала. Она присела, чтобы вытащить из-под стола Михасика.
— О том, что было на мосту, молчок, — шепнул атаман. — Она мне голову оторвет.
Маса кивнул. Его сердце когтили уже не кошки, а тигры.
Григорий Семёнов ему все больше нравился. Верный признак настоящего героя — быть подкаблучником. Взять того же Геракла, которого Омфала заставила прясть. Или покойного господина, никогда не умевшего противиться воле любимой женщины. Масахиро Сибата знал про себя, что и сам поступал бы также. Собственно, уже поступил: не по своему же хотению оказался он в роли благородного вора?
Только что тут благородного? Эх...
В дверь сунулась знакомая кривоносая физиономия с серьгой в ухе. Выразительно зашевелила бровями.
Атаман поманил пальцем.
— Чего тебе, Мандрыка?
— Энтот очухался, — тихонько сообщил помощник. — Мы его малость поспрошали, но молчит, гнида.
— «Поспрошали» они, — так же вполголоса передразнил Семёнов. — По-японски, что ли? Пойдем, Егор, попереводишь. — И сладким голосом супруге. — Леночка, ты укладывай деточек. У нас тут небольшое дело.
— Не напиваться! И не шуметь! — погрозила пальцем Елена Викторовна.
— Ни-ни, мы тихонько.
Втроем они прошли длинным коридором, спустились по лестнице в погреб.
Там горела керосиновая лампа, полукругом стояли казаки, смотрели сверху вниз.
— А ну, братцы, расступись, — велел Семёнов.
Расступились.
На земляном полу сидел человек с опущенной головой. Одно ухо, багровое и распухшее, оттопыривалось. Из рассеченной брови сочилась кровь. Рядом валялась кепка.
Услышав тяжелые шаги, пленник поднял голову, и Маса испытал пренеприятное ощущение, называемое по-французски «дежавекю». Это как дежавю, только еще хуже.
На земле сидел, моргал узкими глазами Момотаро Кибальчич.
