Старый лес был владеньем
владычных дубов, да зазнаек каштанов.
Но его феодальная суть,
устарев, отжила как слова...
Новый лес распестрился, расцвёл
на открывшихся солнцу полянах,
Чтоб напомнить о том,
что бывают ещё и цветы, и трава!
Пять веков Гутенберга кончаются
как-то внезапно и резко.
Значит – книге с папирусным
свитком Египта сравняться судьбой...
Разве нашим домашним библиотекам
отыщется место,
Где экраны всех видов и форм
им грозят дымовой трубой?
Сколько водки, однако, ни делай –
виноградные выживут лозы,
Сколько лайнеров ни понастрой,
над морями шумят паруса,
Сколько сшито верлибров
и прочей нарочитой сомнительной прозы,
Но гекзаметр и ямб сохраняют свои голоса!
1.
Ох, как завален стол передо мной!
Обилие предметов обосновано,
Но всё же ограничено стеной,
А замкнутость пространства продиктована
Причиной неотвязно возрастной...
Привычно всё своё, как чашка чая –
Хоть ближний лес, хоть стулья вкруг стола,
И что мой стих, меня не замечая,
Подсовывает к носу зеркала...
2.
Вот шкаф – альбомы, книги и кассеты –
Ну, белый потолок над головой
А вот интересуют нас предметы
И времена, поросшие травой.
Тот быт, которого давно уж нету,
Чужой – нам интереснее, чем свой.
Чуть отодвинешь чашку из-под чая –
История, качаясь и тощая,
Капризно нас подталкивает в путь.
Куда, зачем зовёт, сама не зная...
К примеру, на Алезию взглянуть.
3.
И словно ты пакет с прошедшим взрезал:
Так что ж там смутной памятью дано? –
Мечи. Щиты. Верцингеторикс. Цезарь...
Крошёный камень, ржавое железо,
Банальное фалернское вино...
Хоть амфоры пусты давным давно....
4.
И хулиганит память: всё, что скрыто,
Вдруг явится откуда ни возьмись.
Между археологией и бытом
Нет пропасти, – есть только взгляд и мысль?
Вот миска, из которой к Пацюку
Вареники скакали в рот той ночью,
Под Рождество, и видим мы воочью
Сквозь время и весёлую строку,
Что миска стать должна музейной миской...
Неважно, что колдун набил живот –
Всё дело в слове Гоголя – и вот
Вареники веками не прокиснут!
5.
Своя географическая карта
У каждого, отлична от других.
Порой апрель случится прежде марта
И серой прозой обернётся стих...
Предмет ещё не текст, но текст за ним
Выходит неминуемо из тени.
Как только вдруг его мы проясним,
И сам он прыгнет в рот, как тот вареник:
Так Гоголю перо, так ведьме веник,
А памяти предмет необходим!
6.
Глухая неизменная крапива...
Въезжаешь – деревенька тут была –
Меж домиков пятиэтажка криво,
Да рядом три каштановых ствола...
Среди булыжников – остатки рельс
Когдатошнего давнего трамвая...
Нередко заглушая голос месс,
Полвека тут ходил он, огибая
Округлый пруд... А над прудом ветла
И церковка (от времени кривая)
Из жёлтого песчаника – цела.
У церковки почти тысячелетней
Неистово магнолии цветут,
И одуванчики, чтоб стать заметней,
Всей желтизной заглядывают в пруд.
Всё, как тысячелетие назад,
И вдруг... нет, не колокола звонят:
Но что-то тут играет с тишиной?
Давно минули времена трамвая...
Откуда ж, маску с времени срывая,
Он возродился, хоть слегка иной?
А в церковке рядок старинных книг...
Они – не рельсы, возвратишь ли их?!
И в стороне две нитки новых рельс...
Пусть не Христос – так хоть трамвай воскрес!
7.
Асфальт – он серый, гладкий и пустой.
Заменены асфальтом – и недаром –
Панели по старинным тротуарам,
Те, что звались лещадною плитой,
Или пеньки торцовой мостовой
(Их плашками тогда именовали)
И молотами их в песок вбивали,
Плотнее подогнав одну к другой.
Любая восьмигранником затейным
Смотрелась... Их убрали. На Литейном –
Последнюю в тот год, в тридцать седьмой...
8.
«Я и пейзаж» сменяются с годами
на « я и интерьер»... Почти в любой
Квартире неизменно правит память
Всей археологичной чепухой.
Вот фотография в старинной раме –
Прочти-ка, что таит за слоем слой...
Так археологичны интерьеры –
Превыше всяких мер и всякой веры.
9.
Тюльпаны в вазе – вовсе не не предметы,
Им выдан статус временных жильцов.
А впрочем, и на нас есть та же мета,
Поскольку их судьба в конце концов...
Как для кого – мир комнаты – таков.
Но и пейзажу ведь не чуждо это:
Не настоящим остаётся лето,
Пока его листва не влезла в стих.
И существуют вечно – не предметы,
А то, что было сказано про них.
1.
Только существование неподвижного чего-то
(Ну, города, или дерева) говорит о том,
Что встреча с человеком, цаплей, енотом
Была, и может повториться потом...
Да, мы с деревьями знакомы ближе,
Чем с разными птицами и зверьём лесным:
Ведь самый невзрачный куст – неподвижен,
И знаешь точно, где встретишься с ним!
Или Карл Великий перед Нотр-Дам в Париже,
Как место для свиданий – просто необходим!
Так город становится напоминанием,
Внешней памятью, гарантией того,
Что обратил на себя твоё вниманье
Человек, о котором больше ничего
Ты не знаешь, и...
Ведь при новой встрече
Дом узнаёшь – а человека – не всегда,
Даже куст как знакомый бывает встречен
А кто-то, где-то? Ни нет, ни да!
2.
Лишь тогда могла быть написана «Одиссея»,
Когда нельзя было даже послать письма.
А представьте мобильник в руках у Одиссея –
И Гомер от безделья спятит с ума.
С наличием связи уходы – не уходы,
Теряется их реальность...
И потому