Так что, если у нас и вправду хоть один шанс будет, чтобы все это мирское говно, которое у нас кверху всплыло - обратно вниз удавить... Чтобы не бандиты правили миром... Короче, если поп не врет, если за выполнение миссии и впрямь любое желание стребовать можно... Ох, уж я и загадаю желаньице! Чтобы всей мировой сволочи, всем этим мирским власть их колом в прямой кишке встала!!!
Узники посидели несколько секунд, переваривая - каждый по-своему - неожиданное признание господина Дрона. Затем он продолжил.
- Вот не знаю, как это и объяснить-то. Вроде сейчас я и при делах, и в шоколаде. Правильно? А при советах был бы винтиком, и не самым крупным. Типа, никакого сравнения - выиграл от перемен, как немногие. Но вспоминаю я себя в курсантские времена или летехой в ЗГВ. Ведь не слепой был, весь советский маразм видел. И начальство, уже тогда приворовывавшее, только в путь! И замполита институтского, который чуть нос свой пропитой от конспектов пожелтевших оторвет, так слова вымолвить не может. Да много чего мы тогда видели и понимали. Но это - с одной стороны.
А с другой стороны, хоть и не говорили много об этом, но было оно - ощущение причастности. К огромному передовому отряду в двести восемьдесят миллионов человек, который идет, понимаешь, впереди и торит дорогу всему остальному человечеству. Оступается. Ошибается. Выбирается из тупиков. Попадает на мины и ловушки. Но идет. И ведет остальных к счастью, к справедливости, к новой жизни.
- Типа, как у Платонова? К всеобщему счастью несчастных?
- А хоть бы и так! Было это, было... Как я вот сейчас только понимаю, даже у самых отпетых циников оно тогда где-то на задворках души имелось - это ощущение причастности и избранности. Причастности к будущему. И избранности будущим. Да... А сейчас бабки есть, а причастности к великому - нет.
Капитан на несколько секунд задумался, с удивлением пожал плечами...
- Пока наверх пробиваешься, об этом не думаешь. Живешь от стрелки к терке. Планируешь, договариваешься, обеспечиваешь, организуешь, пацанов в страхе божьем держишь, чтобы берега не теряли... Хорошо, ладно, выпер можно сказать, на вершину успеха. И куда мне это счастье? В кадушки солить?
Ведь что интересно! Вот тогда, в молодости... С одной стороны, все советские маразмы видел и понимал. А с другой стороны - причастность к великому. И нигде они друг с дружкой не пересекались. Прямо, как два параллельных мира какие... А ты вроде как и там, и здесь. Одной ногой в говнах советских. А другой - в великом передовом отряде человечества. И ни говны советские это великое не пачкают, ни великое их окончательно искоренить не может. Вообще никакого касательства друг к другу! Вот как такое может быть?
Господин Гольдберг с каким-то новым интересом поглядел на своего спутника, чему-то утвердительно кивнул и, будто совершенно понятное и давно известное, буркнул:
- Кант. Шестое доказательство.
***
ГЛАВА 9
- ... Кант, шестое доказательство, - спокойно, как нечто давно известное, вымолвил господин Гольдберг в ответ на странное признание своего сокамерника.
- Чего-чего? Причем тут Кант, какое доказательство? Ты, Доцент, себе мозги холодной водой не простудил?
- 'Мастера и Маргариту' смотрел?
- Чего это - смотрел? И читал тоже! - ожидаемо оскорбился господин Дрон.
- Ну, стало быть, беседу на Патриарших помнишь. 'Он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство' А?
- Ну, помню. А причем тут это?
- Да вот притом. Кант, это знаете ли..! Хотя, тему-то еще Давид Юм замутил.
- Чо за перец?
