Все дружно закивали, заулыбались, и Рыбин, чтобы скрыть смущение, сказал, обращаясь к ездовому:
— И чего, старый, ты все время крест поминаешь? Ты разве верующий?
— Не знаю, как тебе и ответить. — Фомин потоптался, переложил из руки в руку кнут. — Вроде бы верующий я и вроде бы нет. Это смотря по обстоятельствам.
— Хитер! — Рыбин рассмеялся.
— Это точно, — подтвердил Фомин.
— Выходит, не веруешь ты по-настоящему.
— Но крест ношу! — воскликнул Фомин. — На всякий случа́й.
Рыбин усмехнулся. Фомин помигал, стал оправдываться:
— Знаешь ведь, Лексей, как говорится: на бога надейся, но и сам не плошай.
— Это уж точно, — согласился Рыбин.
Пехота завязала бой за дзотами, где была вторая линия траншей. Немцы отходили отстреливаясь. Поспешное отступление немцев озадачило Рыбина.
— Голову даю на отсечение, — сказал он, — темнят фрицы. Скумекали, должно быть, что мы только прощупываем их, и затаились. Не хотят раскрывать огневые точки. Вот когда общее наступление начнется, тогда они лупанут.
— Твоя пушка может разрушить дот? — спросил Егор.
— Нет. — Рыбин с сожалением покачал головой. — Я и сегодня только на амбразуры наводил.
— А броню танка она пробьет? — не отставал Егор.
— Куда ей! — Рыбин положил руку на щиток. — Снаряды наши, сам видел, точно игрушечные. Но, — ефрейтор оживился, — остановить танк «сорокапятка» может. Попадешь в гусеницу — и амба!
Рыбин вспомнил бой под Каунасмо, когда ему посчастливилось сбить гусеницу с «тигра». Втайне он мечтал подбить еще хотя бы один танк, ждал, что сегодня они попрут, но танки так и не появились.
Егор был возбужден боем. Он еще не совсем поверил, что все обошлось, что он остался живым и невредимым и, кажется, не трусил, вел себя в бою как полагается. Теперь Егор беспокоился только за Надю, хотел поскорее увидеть ее.
— Давно собираюсь спросить тебя, — обратился к нему Рыбин, — да все позабываю. Ты что, Егор, до армии делал?
— Учился. Когда война началась, работать стал. Мы снаряды делали.
— Отец-то твой где? Тоже небось воюет?
— Нету у меня отца, — сказал Егор. — Я с матерью живу Я и она — больше у нас никого нет.
— А родитель где? — вступил в разговор Фомин.
— Умер, когда я маленьким был. Заболел тяжело и умер.
— Да-а… — протянул Фомин.
Немного помолчали. Потом Рыбин спросил:
— Матери-то пишешь?
— Пишу.
— Часто?
— Как когда. Последний раз перед самой отправкой написал — десять дней назад.
— Вот что, Егор, — сказал Рыбин. — Сегодня напиши ей. Она небось волнуется.
— Конечно, волнуется, — подтвердил Егор и вспомнил мать — тихую, спокойную женщину с сединой на висках, для которой он был единственной отрадой — так она сама говорила.
Из леса вышел командир роты в сопровождении нескольких солдат и младших командиров. Егор двинулся к нему навстречу строевым, стараясь шагать покрасивее. Вскинул руку к шапке.
— Ваше приказание выполнено, товарищ старший лейтенант!
— Почему задержались? — спросил Вьюгин, пряча улыбку: уж очень значительный вид был у солдата.
— Я приказал остаться, — вмешался Рыбин.
Вьюгин вопросительно взглянул на него.
— У меня одного бойца ранило в руку, — объяснил ефрейтор. — Пришлось Егору временно побыть подносчиком снарядов.
— Ну и как он?
— Жалоб, товарищ старший лейтенант, нет.
Из-за дзотов появились девушки, обе Нади. Замахали руками, крича что-то.
— Зовут! — Вьюгин направился к сандружинницам.
За ним двинулись остальные. Рыбин и Егор тоже пошли. Они радовались, что видят девушек живых и невредимых. Во время боя было не до них. А теперь, когда напряжение сошло, Рыбин искренне был рад, что с Надей ничего не случилось. Егор стеснялся, поглядывал на девушек украдкой, а Рыбин смело смотрел на Надю-москвичку: ему было наплевать, что подумают и скажут об этом другие.
Перебивая друг друга, девушки заговорили разом.
— Что, что? — не понял Вьюгин.
— Там, там, — твердили девушки, показывая на овраг.
Старший лейтенант направился к оврагу. Заглянул вниз — и отшатнулся: на дне лежал Сидоров… Тело связного было исколото штыками, открытые глаза были устремлены в небо, по лицу катились, будто слезы, дождевые капли.
— Сволочи… — вырвалось у Вьюгина.
Вместе с другими он вытащил Сидорова наверх, закрыл ему глаза и подумал, что связной, наверное, ничего не сказал фашистам.
Все стояли молча, ожидая распоряжений командира роты. Подвели пленного — испуганного, перепачканного болотной жижей немца с оттопыренными ушами. Вьюгин немного говорил по-немецки.
— Что тут было? — обратился он к пленному.
Заикаясь, пленный стал рассказывать. Оказалось, что вчера, когда захватили русского, на позиции был командир полка. Он пообещал русскому хорошую жизнь, если тот даст нужные сведения. Русский плюнул офицеру в лицо и бросился на него.
— Майн гот, майн гот! — ужасался пленный, вздевая руки к небу.
Вьюгин подумал, что Сидоров был не только смекалистым, но и мужественным человеком, и обругал себя за то, что сомневался в связном, что не сказал Поперечному, какой он, Сидоров, на самом деле.
Появился майор. Глянув на Сидорова, спросил:
— Кто это?
— Мой связной, — ответил Вьюгин. — Тот самый.
— A-а… Значит, ни шиша не узнали немцы.
