После чтения «Дневника» Анаис Нин я снова взял ее книги для более внимательного чтения. Да нет. Все так. Про сокровенные бугорки, про соски, набухающие в процессе, про глухие стоны страсти и функционирование клитора – а о чем еще можно писать таким, например, языком (цитаты выбрал не из-за своей излишней стыдливости, а как наименее тошнотворные, а тошнотворно там практически все – особую похабность этой прозе придает еще и стилистическое жеманство переводчиков): «она находилась полностью под чарами пальцев Пьера», или «она расцветала под его ласками, и в ней рождалась уже не девочка, а женщина», ну и так далее.
И где же в этой прозе – Анаис Нин из ее «Дневника»? А – нигде. Очень хотелось бы думать, что тут вина переводчиков, для которых без разницы, что переводить – или Анаис Нин, или бесконечную «Эммануэль» – «траханье» оно и есть «траханье».
Но приходит на ум и уж совсем пессимистичное предположение о том, что это знак времени: писатель Анаис Нин четко внутри себя разделила писание текстов для потребителя (которого автор «Дневника», сочиняя, скажем, «Дельту Венеры», не может не презирать) и на себя в «Дневнике» – умного, тонкого, обладающего достаточной культурой чувства, и эротического в том числе, интеллектуала и писателя. В подобном контексте слова переводчика Ксении Кунь о том, что славу Анаис Нин принес как раз Дневник и что это главная книга в ее творчестве, звучат зловеще.
Вторая составная публикации в «Уральской нови» – «Дневник Нины Горлановой» (опубликован под названием «Записки из мешка»). Для читателя, знакомого с ее рассказами и повестями, специального усилия для вхождения в текст не потребуется. Грани между текстом ее «Дневника» и ее прозы практически отсутствуют. И дело, разумеется, не в том, что Горланова «простодушно» описывает всегда и везде свою собственную жизнь, детей, мужа, соседей, пермских и московских друзей. Нет, она художник с особым даром. В «Дневнике», как и в своей прозе, она работает с окружающей ее повседневностью прежде всего как художник, выбирая из «бытового мусора» только то, что персонифицирует атмосферу, дух, внутреннее содержание – и этого дня, и включенность его в череду дней, и включенность в ее собственную жизнь; иными словами, у нее редкий дар вылущивать из шелухи бытового – бытийное.
В редакционной врезке к публикации сказано: это интересно потому, что здесь уже есть наброски будущих текстов Горлановой. Не согласен категорически. Это все равно, как если бы про Розанова сказали: читать его отрывистые заметки в «Опавших листьях» и во всех остальных текстах интересно потому, что здесь можно увидеть наброски к монументальным литературно-философским монографиям (автором, к счастью, не написанным). «Дневник» Горлановой, опубликованный «Уральской новью», – это еще и художественный код ее прозы, самый скупой и точный.
Подробно рассказывать о содержании этого «Дневника» бессмысленно: если я скажу, что текст про все то же: нищету, болезни, добывание еды, вещей, лекарств, бесконечную позиционную войну с соседями по коммуналке, про страшную промороженную «горлановскую Пермь» за окнами сложенного когда-то из блоков четырехэтажного – барака скорее, чем дома; и про истовую непрекращающуюся творческую работу, как единственно оставшийся способ уже не жизни, а выживания, – то пересказ такой, при всей его формальной точности, будет ложью. Это только материал, но не содержание. При всей его «чернушности» в прозе Горлановой нет ничего заунывно-жалостливого, надрывного. Это текст про радость жить несмотря ни на что. И про то, что эту радость дает.
Некоторая двусмысленность есть в определении «стерео-публикация» в приложении к этим двум текстам. В первом приближении их сочетание может поразить контрастом между жизнью благополучной внешне участницы международных элитарных сообществ, которой жизнь позволила полностью сосредоточиться на вопросах искусства и любви, с одной стороны, и с другой – драматизмом противостояния русского писателя тяжести жизни. Этот контраст предполагает еще противопоставление творческой бескомпромиссности нашей писательницы и той модели поведения, которую выбрала для себя ее американская коллега и которая (модель поведения) – сплошной компромисс.
