Мы никогда не сможем покинуть Форт-Оттова; к тому времени как мы скопим достаточно денег для переезда, встанет проблема дальнейшей учебы Аманды, или покупки новой машины, или моего ухода на пенсию. Нам суждено остаться здесь навсегда, и мы никогда не очистим этот дом от смрада содеянного. Его комнаты будут вечно хранить страшные воспоминания, которые в любой момент смогут обрушиться на нас гневными обвинениями. Пол под нашей кроватью навсегда останется местом, где мы прятали рюкзак с деньгами, комната для гостей будет напоминать о Джекобе, кухня – о том, как мы упаковывали деньги в детский рюкзачок, рояль станет символом нашей мечты о новой жизни, которую мы пытались начать, предавшись на нем пьяному акту любви.
И мы вовсе не возвращались к тому, с чего начинали, как утверждала Сара. Мы потеряли все, что имели, отказались от этого в первый же день и теперь никогда, сколько бы ни прожили, уже не сможем вернуть былого.
– Но все-таки у нас есть деньги, – сказала Сара. И протянула мне пачку, что держала в руке.
– Это всего лишь бумага. Ничто.
– Но это наши деньги.
– Нам придется сжечь их.
– Сжечь? – удивленно переспросила она. И, опустив пачку на колени, подобрала упавшую с плеч шкуру. – Мы не можем сжечь их. Не все же они меченые.
– И от сапог мне тоже нужно избавиться. – Я поднес их к огню, покрутил в воздухе. – Как бы мне от них избавиться?
– Я не позволю тебе сжечь деньги, Хэнк.
– И от бутылки шампанского, что ты купила, и от его бумажника, часов, ключей…
Сара, казалось, не слышала меня.
– Мы можем убежать с ними, – сказала она. – Можем уехать из страны, отправиться в Южную Америку, Австралию, куда-нибудь подальше. Мы можем жить как бродяги, как Бонни и Клайд. – Она замолчала, уставившись на пачки денег, разбросанные вокруг нее. При свете огня они казались глянцевыми, блестящими. – Не все ведь они помечены, – прошептала Сара.
– И от сумочки тоже, – продолжал я, – и шубы…
– Может, пройдет много времени, и они забудут об этих номерах. Мы сможем хранить деньги до старости.
– Как мне избавиться от шубы?
Она перевела на меня взгляд и пристально посмотрела прямо в лицо.
– От шубы?
Я кивнул головой, почувствовав легкую тошноту. Я с утра ничего не ел. Тело мое было таким уставшим и голодным, что даже ныло. Я ощупал синяк на боку, проверяя, не сломаны ли ребра.
– Где ты раздобыл шубу?
– Пожилая женщина… Она зашла в магазин, когда я там находился.
– О, Боже, Хэнк.
– Я уже был без маски. Я пытался заставить ее уйти, но она все не уходила.
Наверху, прямо над нашими головами, раздался детский плач.
Я уставился на огонь. Мысли мои путались, и я уже утратил контроль над ними. Мне почему-то вдруг вспомнился мертвый пилот, брат Вернона, и то ощущение, которое я испытал, впервые увидев его тело, – тогда меня странным образом потянуло к нему, возникло непреодолимое желание до него дотронуться. Потом перед глазами встал магазинчик «Александерс», вспомнилось, как я перед самым уходом пытался стереть с пола отпечатки своих подошв; казалось, что чем больше я тру, тем ярче становится кровь, теряя черный налет, все более приближаясь к розовому оттенку. Следующим в памяти всплыл образ Джекоба, стоящего на снегу в своей красной куртке, с разбитым носом, рыдающего над телом Дуайта Педерсона. И, как только растаяло это последнее видение, я почувствовал, как дрожью пронизало мое тело дурное предчувствие. Я вдруг понял, что впереди не только долги денежные. Мне еще предстоит очень многое осмыслить и объяснить самому себе, и этот моральный долг окажется гораздо весомее.
– О, Боже, – вновь прошептала Сара.
Поднявшись, я поставил сапоги на стульчик возле рояля и, старательно обходя покрывало из банкнот, направился к камину. Сара, обернувшись, наблюдала за мной.
– Хэнк, – позвала она.
Я отодвинул каминную решетку и быстрым движением швырнул бумажный пакет с деньгами на горящие поленья.
– Давай оставим деньги, – проговорила она. – Оставим и посмотрим, что будет дальше.
Пакет быстро занялся огнем, съежившись, как кулак. Когда бумага уже растворилась в пламени, одна за другой на цементный пол камина с мелодичным звоном стали сыпаться монеты. Одна из них, почерневший двадцатипятицентовик, лениво покатилась по кирпичам. Я ногой загнал ее обратно в огонь.
– Хэнк! – воскликнула Сара. – Я не позволю тебе сжечь их.
Аманда все громче заявляла о себе, теперь уже криками, которые эхом разносились по лестнице. Мы никак не реагировали.
– Мы должны это сделать, Сара. Это последняя улика.
– Нет, – взмолилась она с дрожью в голосе, словно готова была разрыдаться. – Не надо.
Я присел на корточки возле огня. Я чувствовал его жар на своем лице; от него, казалось, раскрывались поры.
– Я обещал тебе, что сожгу их в случае, если ситуация выйдет из-под контроля, – сказал я. – Так ведь?
Она не ответила.
