Пространство памяти полностью

— Это всегда делал Эррол, — прибавила она. — Не знаю, куда он подевался.

— Ты не то включаешь, — сказал Джонни с досадой. Нет, это просто невыносимо! — Эррол умер. Остался один я.

Она его напугала. Собственный голос показался ему самому бесчеловечным, а услыхав собственные слова «Остался один я», он снова почувствовал тревогу. Это была правда — и она ему ужасно не нравилась. Софи протянула к нему руку, чтобы он помог ей подняться с пола. И Джонни не колеблясь взял ее за руку.

Пять лет назад он тоже протянул руку — вскарабкавшись вверх по склону, оставив позади страшный выступ, с которого он увидел тело своей сестры, лежащее внизу среди змеящейся пены. «Они обвинят меня, — думал он в отчаянии, — последние месяцы Дженин вечно меня во всем винила, и родители редко ей возражали». «Не огорчай Дженин», — снова и снова предупреждали они его. Джонни протянул руку Бонни, склонившейся к нему из-за цепи, огораживающей опасное место. «Ах, Джонни! — воскликнула она. — Я думала, ты тоже сорвешься». А немного позже, видя, как он трясется и что-то лопочет, словно испуганная обезьянка, она вдруг вскричала: «Перестань! Перестань!» И, хотя ему было уже четырнадцать, обняла его, как малого ребенка. Он обнаружил, что ее тоже бьет дрожь; ощутил и запомнил тепло ее кожи цвета темного меда и округлость грудей, за набуханием которых втайне следил последние три года (потом ему было немного стыдно, что в такую минуту он это заметил). «Это я виноват? — ужаснулся он. — Они скажут, что я». Она посоветовала: «Не говори им. Скажи, что ты был здесь со мной». Это был последний совет пифии. Через несколько минут она швырнула свой перстень. Змея, свернувшись кольцом, мелькнула и, крутясь, исчезла в заходящих лучах солнца.

Однако на этот раз руку протянула Софи — настал его черед быть спасителем. На свете, конечно, немало протянутых за помощью рук; когда же тебя берут за руку, приходится помогать, как тебе помогали когда-то. Что ж, он поднял Софи с пола. При всей своей худобе она оказалась на диво тяжелой.

— Эррол умер?! — громко повторила она, скорее с удивлением, чем с грустью. — Я рада, что ты мне сказал. Мне нужно знать. Эти люди, что живут рядом... Они мне ничего не говорят.

Но тут же помрачнела и замкнулась.

Она не выпускала его руки — пальцы у нее были невероятно узловатыми. «Может, у нее артрит, — подумал Джонни, — может, ей и сжимать-то их больно». И он с тревогой глянул на ее предплечье, костлявое, худое, не толще круглых блестящих ручонок, которыми порой обвивали его шею двойняшки.

— Знаешь, он был хорошим мужем, — задумчиво проговорила Софи и пристально посмотрела на Джонни, видно пытаясь удержать в памяти ускользающий образ Эррола. — Тебя я никогда не забывала, — словно извиняясь, прибавила она, — но Эррол был прирожденный джентльмен.

— Послушай, Софи, — взмолился Джонни, — надень на себя что-нибудь! Будь прирожденной леди. Ведь ты замерзнешь.

Близость ее старой плоти отталкивала, едва ли не пугала — это был до того естественный инстинкт, что заглушить его Джонни не мог, хотя и стыдился этого чувства. К тому же даже в шляпке, похожей на горшок, и распустившейся рубашке Софи каким-то образом умудрялась выглядеть чуть ли не изящно.

— Пойду найду твою одежду, — сказал Джонни, скидывая блейзер и набрасывая его Софи на плечи.

Зайдя в спальню, он принялся торопливо искать, но вчерашнее ее платье исчезло, как сквозь землю провалилось. Можно было подумать, что в доме Софи, словно в научно-фантастическом романе, возникло некое пространство, какой-то зазор между измерениями, куда рассеянная пожилая леди совала то сумочку, то одежду.

Софи следила за ним с порога, мрачно хмуря свои почти исчезнувшие брови. Ее осуждающий вид действовал Джонни на нервы.

— Знаешь, мне совсем не хочется это делать, — сказал он. — Где твоя одежда?