— А сесть мне разрешат?
Бонни рассеянно огляделась.
— Разрешат, только сам ищи куда. Должно же быть какое-то место. У меня есть пуф и стул, на котором я сижу, когда печатаю... да, еще подушки.
В голосе ее не чувствовалось подлинного радушия, скорее он звучал отчужденно.
Помолчав, она прибавила:
— Просто я немного выбита всем этим из колеи... Сижу себе и размышляю о природе метафоры, как вдруг в мою дверь — после стольких лет — стучится наконец рука из прошлого.
Она подсмеивалась над прошлым, но эти слова словно стерли пять лет, отделявшие их от того смутного и страшного часа, который они пережили вместе, и новая Бонни наконец-то совместилась со старой, будто две краски, нанесенные одна на другую, слились воедино. Да, что ни говори, но самые первые мысли о любви были для Джонни связаны с Бонни Бенедиктой, и в тот день, когда они стояли, глядя в бездну, поглотившую его сестру, она крепко обняла его и прижала к себе. Стоя теперь у нее в комнате среди книг, Джонни чувствовал себя так, словно прошло всего несколько секунд с тех пор, как он и Бонни дрожали и плакали, вцепившись друг в друга на краю скалы. Они должны начать разговор с того момента, когда любовь и смерть слились воедино в его крови, как прошлое и настоящее сейчас. Он понял все это интуитивно, на уровне не слов, а знаков... Но разве знаками такое объяснишь?
— Как твои родители? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.
— Ты их видел позже, чем я, — ответила Бонни и улыбнулась. — Как они тебе показались?
— Хорошо, — признал он. — У них были гости.
И снова молчание, грозившее стать между ними.
— А кто этот парень, с которым ты спорила на рассвете — во вторник, кажется?
Джонни сам удивился своему вопросу — он и не думал его задавать.
— Не важно кто, — ответила Бонни сдержанно. — Лучше скажи мне, как поживают твои родители.
— Хорошо, когда я их видел в последний раз, — вздохнул Джонни. — Это твой парень?
— Он человек взрослый, но тебя это не касается, — ответила Бонни со смехом, хотя видно было, что его настойчивость ей не по душе.
— Я не слышал, о чем вы там говорили. Просто секунд десять следил за вашими тенями на стене, — пояснил Джонни.
— Ну ладно, а ты чем занимаешься? — спросила Бонни, решительно переводя разговор и подталкивая к нему пуфик. На этот вопрос у Джонни всегда был наготове ответ — еще в начале года он сочинил об этом стишок.
ответил он и, беззвучно хлопая в ладоши, прошелся чечеткой — восемь тактов на месте, полный оборот на левой ноге и дробь правой. — Горе в том, что в кроссовках чечетка звучит слабовато, — прибавил он сокрушенно. — Да и музыка тоже не помешала бы. Работу я искал, но мне не везет — пока...
— Ясно... А почему ты не гремишь на эстраде? — чуть насмешливо спросила Бонни.
Слава, выпавшая на долю Джонни и Дженин в свое время, никогда не производила на нее особого впечатления.
— Ты знаешь почему, — ответил Джонни. — Ты же при этом присутствовала. — Он уселся на пуф, отказываясь от преимуществ, которые давал ему рост. — Звезда нашего номера вышла из игры, не так ли?
«Интересно, что она на это скажет», — думал он напряженно; опять они приблизились к тому, что лежало между ними. Подобно двум пиратам из приключенческого романа, зажавшим в кулаке по половинке золотой монеты или карты с указанием, где зарыто сокровище; каждый из них знал лишь половину случившегося тогда, и Джонни понимал, что робость или те пять лет, которые отделяли их от того дня, могут помешать им сложить половинки вместе.
Бонни промолчала. Джонни со вздохом пожал плечами.
— Я человек с большим будущим позади.
— Опять напрашиваешься на комплименты, — презрительно бросила Бонни. — Ты был настоящий танцор. Все это знали, даже Дженин.
Джонни так удивился, что даже не сразу нашел, что ответить.
— Кто это тебе сказал? Уж конечно не Дженин, — недоверчиво произнес он наконец.
— Как раз она и сказала! — Повернувшись к нему спиной, Бонни вытаскивала большую подушку из-под раскиданных на полу книг и бумаг. — Дженин всегда говорила правду, даже если это ей и не нравилось. А я слушала ее с удовольствием — меня всегда интересовало, что она скажет. Это нас и свело. Такое сочетание выпадает нечасто... Может, раз в тысячу лет.
Она подняла подушку и ударила по ней кулаком.
— Только насчет тебя она могла мне и не говорить. Все это видели... конечно, не постоянно... а так, от случая к случаю. Мы обе тебе завидовали. Что тебе дать? Чаю?
— Нет-нет, спасибо, — поспешил отказаться Джонни. — Я ничего не хочу.
Ему не терпелось услышать еще.
— Слушай, но ведь это благодаря Дженин мы побеждали на всех просмотрах.
— О, Дженин была артистка! — воскликнула Бонни. — Она всегда замечательно смотрелась, но настоящим танцором был ты. Мне и раньше казалось, что у тебя с пространством особые отношения.
