Среди заключенных мне удалось найти двух человек, которые были не против заниматься психоаналитическими наблюдениями и делиться ими, например, во время утренней переклички. Мне они очень помогли в сборе материала.28
После освобождения из лагеря, когда мое здоровье поправилось, а главное, я почувствовал себя в безопасности, эмигрировав в Америку, многое из, казалось бы, забытого, вернулось ко мне. Я начал переносить все это на бумагу.
Проблема была и в том, чтобы не было свидетелей при психоаналитическом опросе наблюдаемого. Еще труднее было оставаться объективным, когда обсуждались вопросы, вызывающие сильные эмоции. Надеюсь, что понимание этого позволило мне избежать наиболее очевидных просчетов.
Внезапные личностные изменения связаны с травматическими воздействиями. Первый такой шок человек получает при аресте, второй при крайне жестком обращении с ним. Они могут сочетаться, а могут быть разделены во времени. Транспортировка в лагерь также является инициацией в мучения.
Восприятие же травматической ситуации зависит от личности человека, от его социального происхождения и политических взглядов. Также важно был ли уже опыт отсидки за уголовные или политические преступления.29
Неполитические из среднего класса (меньшинство в концлагере) труднее всего переживали заключение. Они долго не могли понять, что случилось с ними и почему. При наказаниях они уверяли СС, что никогда не сопротивлялись нацизму и были послушны закону. Они считали свое заключение ошибкой. Эсэсовцы издевались над ними, как хотели. Этих заключенных больше всего подавляло, когда к ним относились, как к обычным уголовникам. Их поведение показывает, насколько слаб был аполитичный средний немецкий класс в противостоянии национал-социализму. У этого класса не было принципиальности ни по философским, ни по этическим, ни по политическим, ни по социальным вопросам. Их самоуважение покоилось на семейном или профессиональном благополучии. В лагере их больше всего унижало обращение на ты и презрение к их статусу. И именно эта утрата статуса разрушала их личность. Часто самоубийства происходили среди людей этой группы. Многие из них впадали в депрессию, бытовые дрязги, постоянное саможаление. Их третировали и обкрадывали, что поощрялось эсэсовцами. Они были неспособны к самостоятельности и копировали поведение других, в основном, уголовников. Некоторые прислуживали эсэсовцам, становясь их шпионами (обычно в лагере шпионили только уголовники). СС покрывала информатора, пока он был необходим, затем с ним расправлялись заключенные.
Что касается политических, они были психологически готовы к заключению. Они принимали его осознанно. Конечно, они тревожились за свою судьбу, за судьбу своих семей и друзей, но они не деградировали только от одного факта заключения. Такие узники совести, как Свидетели Иеговы стойко переносили заключение, благодаря строгой религиозности. Поскольку их преступление заключалось в отказе от службы в армии, им предлагали взять оружие в руки в обмен на свободу. Они упорно отказывались.
Свидетели Иеговы были хорошими товарищами, корректными и отзывчивыми и спорили только по религиозным вопросам. За их трудолюбие и исполнительность их часто назначали старостами, при этом они никогда не издевались над другими заключенными и не пользовались положением для достижения привилегий.
Уголовники меньше всех испытывали шок от заключения. Большинство из них ненавидело лагерь. Они вели себя так, будто были наравне с воротилами политики и бизнеса, с адвокатами и судьями, с теми, кто засадил их в тюрьму. Это их стремление к главенству эсэсовцы использовали, чтобы уголовники контролировали других заключенных, которых уголовники всячески обирали.
Обычно стандартная «инициация» в заключенные происходила во время транспортировки их из местной тюрьмы в лагерь. Чем короче было расстояние, тем медленнее приходилось ехать: нужно было какое-то время, чтобы «сломать» заключенных. На всем пути до лагеря они подвергались почти непрерывным пыткам. Характер пыток зависел от фантазии эсэсовца-конвоира. Но и здесь был обязательный набор: избиение плеткой, удары в лицо, живот и пах, огнестрельные и штыковые ранения. Все это перемежалось процедурами, вызывающими предельное утомление, например, заключенных часами заставляли стоять на коленях и т. п.
Время от времени кого-нибудь расстреливали. Запрещалось перевязывать раны себе или своим товарищам. Охранники вынуждали заключенных оскорблять и избивать друг друга, богохульствовать, обливать грязью своих жен и т. п. Я не встречал ни одного заключенного, которому удалось бы избежать процедуры «инициации», продолжавшейся обычно не менее двенадцати часов, а зачастую и много дольше. Все это время любое неисполнение приказа (скажем, ударить другого заключенного) или попытка оказать помощь раненому, карались смертью на месте.
