Когда Лена, Нарцисито, я и родители вернулись из Баколода в Манилу, город выглядел как через неделю после Армагеддона. Наш дом был одним из немногих уцелевших на нашей улице. Многие соседи погибли. Каждая семья потеряла как минимум одного человека. Всего в ходе освобождения города погибло около ста тысяч мирных жителей.
Однажды утром, разделив воды этого моря скорби, к нам во двор, победно сигналя клаксоном битого джипа, въехал дядюшка Джейсон. Он был жив! Да еще как жив! Он изменился с того Нового года, когда он так внезапно исчез. Блестящий пистолет, кожа, отливающая, как на новых ботинках, его голос, громкий и счастливый, — все это было вызовом окружавшей нас со всех сторон смерти. Много вечеров просидел я подле него на веранде, где он смаковал свой «кэмел», скрываясь от шума большого семейства, от которого уже успел отвыкнуть. Он рассказывал мне истории из партизанской жизни. Моя любимая была о том, как во время освобождения города он служил проводником при 2-м батальоне 148-й пехотной бригады США и на пути им попался пивоваренный завод «Балинтавак». Дядя смеялся чуть ли не до слез, рассказывая, как он и его сослуживцы плавали и плясали по колено в хмелю, наполняя фляжки и каски холодным как лед пивом, хлеставшим из цистерн, специально поврежденных японцами при отступлении. Если дядюшка Джейсон был в хорошем настроении, он показывал мне свои пулевые ранения, по форме напоминавшие военные медали. Когда я задавал правильные вопросы, он делился со мной соображениями о том, как стать хорошим человеком, а став им, сделаться еще лучше. Именно от него я впервые узнал о коммунистических идеалах. Мне было уже почти десять, и я считал, что уже вот-вот стану мужчиной. Ничего подобного тому, что он мне говорил, я больше не слышал.
Позднее он снова ушел в джунгли, чтобы сражаться в составе армии Хук, но на этот раз не с японцами, а с буржуями, которых американцы, уходя, оставили у власти. И хотя его повторное исчезновение случилось так же внезапно, я уже не чувствовал себя покинутым. Дядюшка Джейсон был моим героем. Мое юное воображение превратило его в фигуру куда более значительную, чем он мог предполагать, но, может, это и не так важно. Когда до нас дошло известие, что он угодил в засаду правительственных войск и был убит, моя скорбь по его мученической кончине окончательно утвердила его в роли кумира. Всю жизнь я гадал, а знал ли отец о подготовке той операции?
