Именно после той новогодней вечеринки наш любимый друг переменился навсегда. После рандеву с Сэди в небольшой гостинице на вершине М — Пипо прыгнул в авто и на бешеной скорости приехал к нам. Потом, подвыпив как следует, он рассказывал, как жестоко Сэди обошлась с ним, преспокойно сообщив еще не в прибранной постели, что в ближайшие выходные она, его недосягаемая Сэди, останется недосягаемой, поскольку собирается вернуться в Эг-Морт с Раулем, чтобы провести августовские праздники с ним и ее семейством. Как будто не было ни прошлой ночи, ни обещаний, которые они, взявшись за руки, давали друг другу на пляже в Ла-Кончи месяц тому назад. Пипо и Сэди так истово уединялись все четыре дня, проведенные в отеле «Мария Кристина», что в поезде по дороге домой его лицо за версту светилось самодовольной ухмылкой: наконец-то он сделал ее своей на все сто. Он рассказывал мне об этом, не замечая ревности в моих глазах.
И вот теперь он снова раздражал мой слух какой-то чепухой.
— Чего ради, — вопрошал он, изрыгая пары амонтильядо и рвоты, — я блюду эту ничего хорошего не сулящую верность просватанной невесте, как будто ее греховные действия по отношению к Раулю — этому эстремадурскому графу, носачу и рогоносцу, тут же, по соседству в Андае, совершающему деловую поездку… о чем это я?
— О греховных действиях, — подсказал я.
— А, да. Как будто эти вот греховные действия есть мои личные победы! В действительности под маской любви таилась всего лишь любовь к запретному. Теперь я в этом убедился. Возможно, я не так люблю ее, как ненавижу его.
Я пытался на него злиться за его безрассудство и черствость. Пипо гнал мой «бугати» из М — через проливные дожди, мутные от песчаных бурь Северной Африки. Лобовое стекло запотело почти до непроницаемости, а тормоза завизжали, когда он резко затормозил, чуть не пропахав ряд столиков у входа в «Els Quatre Gats»[172], где мы, его друзья, выпивали под восхитительным, только что прояснившимся небом. Безответственная ночная езда нисколько не протрезвила его. Я был, конечно, вне себя. Но Пипо всегда был слишком обаятельным, слишком красивым, чтоб долго злиться на него.
Потом он щедро посыпал рану солью. Среди большой компании, которую он позднее пригласил к себе наверх, был и Макс, мой бывший любовник. Именно с ним, как потом выяснилось, забравшись на крышу, Пипо выкурил свою первую трубку опиума. На следующее утро не было недостатка в ехидных сплетнях относительно того, что произошло между ними под безлунным небом.
За завтраком я вызвал его на разговор, стараясь не выдавать себя, стараясь не пялиться на его бедра, выглядывающие из-под моего короткого халата.
— Дорогой мой, — ответил Пипо, — мы говорили о той любви, что не умещается в чувство, испытываемое к отдельному предмету или семье. Макс рассказывал мне о любви, лишенной сексуальности, полиморфной, чистой и преданной любви ко всему человечеству; об ответственности, которую мы все несем. Он напомнил мне дядю, партизана-коммуниста, хотя внешность и манеры их настолько различны, что сложно представить себе людей менее похожих. Теперь я сожалею, что из-за его эксцентричных и двусмысленных выходок у меня составилось о Максе неверное представление.
Следующим вечером произошло то, из-за чего я, точнее, мы потеряли Пипо навсегда.
