– Ну, хоть бы и так. Не ты первый, не ты – последний; не тобой началось – не тобой и кончится.
– А быть может, и мной кончится? – продолжал отшучиваться Александр.
– Ты все шутишь, – сказал старик. – А скажи-ка, что ты в Астрахани будешь делать? Стеньку встречать да провожать, как прошлый раз? – поддел он.
– Нет, Илья Васильевич, нынешний раз будет не то: я предвижу что-то недоброе на свою голову. Прошлый год астраханские воеводы выпустили Стеньку. Не затем он поход собирает, чтобы попраздновать в Астрахани. Вот посмотри, будет гадкое дело, да, Бог милостив, может быть, помощь поспеет вовремя.
– Эх, мало ли смут казачьих было, – сказал старик, – и теперь то же будет. Пограбит Стенька суда на Волге и уйдет опять в Хвалынь.
– Хорошо, если в Хвалынь, а если он пойдет вверх по Волге? От него всего можно ожидать, – сказал Александр.
Старик рассмеялся.
– Не на Москву же, в самом деле, он пойдет, – заключил он.
К вечеру в Самару приехал Лопатин с московскими стрельцами. Это был немолодой уже человек, суровый на вид и такой же на деле.
На другой день поутру Александр уехал. Лопатин торопился и пробыл в Самаре одну ночь.
Вот Александр вновь на Волге. Он вновь плывет по ее тихим и спокойным водам, вновь глядит на синие волны своей любимицы; но теперь уже не то: он рассматривает Волгу, а не просто любуется ею. Внимательно записывает все ее изгибы и повороты, глубину фарватера, положение берегов. Он чертит карту Волги. Чем дальше они плыли, тем более ощутимой становилась весна. Разлив Волги еще не совсем кончился. Хороша и величественна Волга во всякое время года, но она еще лучше, еще величественнее во время весны, когда ее воды не вошли еще в фарватер и, затопив луговой берег, разлились на громадное пространство.
Днем и ночью Александр стоял наверху и глядел на Волгу…
Если бы взор его мог проникнуть вдаль, то увидел бы в том месте, где Волга, разветвляясь на несколько протоков, разбежалась на широком пространстве, среди степи, по берегу небольшой речки Царицы, протекающей по глубокому оврагу, стоит город Царицын, окруженный земляным валом. На валу – стража из царицынских стрельцов. Ворота города крепко заперты. На Волге, против города, стоят струги донской вольницы. С суши окружают Царицын отряды казацкой конницы и пехоты. Они кучками расположились вокруг города, неподалеку от городских стен. А в тридцати верстах от города, в степи, бегут степные калмыки. Они в беспорядке спешат дальше в степь. Мужчины едут верхом на небольших, коренастых и поджарых лошадях. Женщины и дети на двугорбых верблюдах. За ними гонится отряд конных казаков. Невелик казачий отряд, но казаки вооружены с ног до головы, их длинношеии, высокие сильные донцы, привыкшие к своим вооруженным всадникам, слушаются их малейшего движения и то скромно стоят, опустя головы под выстрелами, то, высоко подняв голову, как молния несутся по полю. Впереди отряда скакал сам Разин. Он на лихом сером персидском аргамаке, резко отличавшемся своими красивыми формами от длинношеих, неуклюжих, высоких донцов. Кругом море травянистой степи.
– Стой! – командует Разин, поправляя свою высокую шапку. – Не для того мы ехали, чтобы гоняться за глупыми трусами-калмычатами, попугали их, прогнали – и довольно. Валяй к Царицыну! Теперь калмыкам будет перепугу, теперь они не придут помогать в Царицын, гони туда баранов и быков на обед казачеству. – И казачий отряд повернул обратно к Царицыну, захватя на пути стада быков и баранов.
В самом городе Царицыне, в воеводских хоромах, сидит царицынский воевода Тимофей Васильевич Тургенев, человек лет сорока пяти, с умным, загорелым на солнце лицом. Он одет в свои боевые доспехи. Сейчас только он возвратился со стен города, где расставлял новые караулы и поручил руководство прибывшему из Астрахани сотнику Богданову. Лицо его выражает не страх, но сильное утомление: вот уже с неделю продолжается осада, и в эту неделю он не знал ни покоя, ни сна. Он грустно задумался, облокотясь на стол. Перед ним сидит помощник воеводы, его племянник Николай Тургенев – молодой человек лет двадцати трех, с густыми, белокурыми волосами и едва пробивающимися усиками и бородкой. На лице молодого человека также написано сильное утомление.
– Скоро ли помощь будет сверху? – говорит воевода. – Если, чего не дай Бог, запоздает – мы погибли.
– Плохо, дядюшка, – отвечал племянник. – Еще благодаря валу и помощи прибывших из Астрахани стрельцов можно бы отстоять город, но жители сильно предубеждены против тебя, и я боюсь измены.
– И что я им сделал? – вздохнул Тимофей Васильевич. – Я ведь недавно приехал сюда. Всему злу виновник мой предшественник Унковский. Он настроил против себя жителей, вот они и думают, что все воеводы таковы. Боярин Матвеев говорил мне: «Исправь ошибку Унковского, не будь таким, как он». И я ехал было сюда в полной уверенности со временем исправить вековое зло, заставить жителей иначе думать о воеводе, но как быть, знать, Богу было не угодно! Не успел оглядеться, как Стенька нагрянул, ну, теперь и должен расплачиваться за старые грехи прежнего воеводы.
