Бережной был согласен — многое не так. И сейчас человек, к которому обратился Бережной, копается в финансах и связях прокурора очень всерьез, информация будет со дня на день, и нужно пока работать с тем, что есть, пока не придет время ударить по участникам дела со всех сторон.
— Что еще?
— Всегда есть что-то еще. — Реутов покачал головой. — Я представить себе не могу, чтобы Скользнева пошла на такое просто ради спасения чести мундира неумелого следователя. И Багдасаров сказал, что якобы Скользневу об этом попросил некто, чьего имени он назвать не может. Попросил убедительно.
— Ну, он только так и просит.
И это повисло между ними в воздухе — имя, которое многие в Александровске произносили шепотом, если вообще произносили. Николай Ладыжников, Коля-Паук.
Павел отдыхал, размышляя о том, что дела в Александровске идут очень неважно. А он не вникал, считая этот город очаровательной провинцией, расположенной столь удачно, что здесь отлично жить и растить детей.
У него появилась масса вопросов, и все они адресовались милейшей Виктории Станишевской. Похоже, дама полна сюрпризов, и это интриговало. Павел любил неоднозначных людей с двойным дном и скелетами в шкафу, а у Виктории есть и то, и другое.
Но дело в том, что с Викторией сейчас поговорить невозможно… Или можно?
— Привет, Семеныч.
Павел знал, что поступает скверно — возможно, его друг доктор Круглов спит после тяжелой смены, но дело в том, что ему очень нужно поговорить с Викторией.
— Паш, я занят.
— Ты всегда занят, а я груши околачиваю. — Павел засмеялся. — Как там твоя пациентка?
— Заметь, я даже не спрашиваю, которой из моих пациенток ты интересуешься. — Семеныч вздохнул. — Жива и стабильна. Но я сделал для этого невозможное. Правда, желание выжить у нее нулевое, но пока за нее все делают препараты.
— Она в сознании?
— Будет в сознании, но ненадолго. Минут пять, от силы семь — не больше.
Павел молча спрятал телефон в карман и вышел, тщательно заперев за собой дверь.
Пройдя через двор, он сел во внедорожник и поехал в сторону больницы — Семеныч позволил ему поговорить с Викторией, и пяти минут ему вполне достаточно.
— Она выглядит страшновато. — Круглов уже ждал его у входа в отделение. — Халат, маску и бахилы надень, кстати.
Павел молча повиновался, спорить было не о чем. В отделении реанимации он и раньше бывал, но всякий раз пребывание здесь вызывало тревогу: это словно своеобразное Чистилище, откуда граждан распределяли кого куда, кто-то уезжал в палату, а кто-то вниз, в морг, иного исхода здесь не существовало.
— Я отключу ненадолго систему, и она придет в себя. — Семеныч с сомнением посмотрел на пациентку. — Но не волнуй ее, Паша, ей досталось очень сильно.
— Насколько сильно?
— Трещины и переломы ребер, ушибы почек — одну я удалю, если динамика не улучшится. Закрытая черепно-мозговая травма, многочисленные тяжелые ушибы мягких тканей, выбиты зубы, сломан нос. — Семеныч вздохнул. — Завтра приедет пластический хирург, Панфилов привезет — посмотрит ее и будет решать, что и как. Она слишком много перенесла, чтобы лишиться еще и внешности.
— Я понял. — Павел вздохнул. — Лучше бы не спрашивал.
Он был специалистом по допросам и при необходимости причинял своим подопечным и более тяжкие повреждения, но на кону всегда стояло нечто настолько серьезное, как жизни тысяч людей. Или жизни троих детей, например. А тут девчонку покалечили просто так, спьяну и по злобе, и этого он не мог ни понять, ни оправдать.
— Паш, ее категорически нельзя волновать.
— Я постараюсь. — Павел наклонился к больной. — Вика!
Она попыталась открыть глаза, но получилось плохо — глаза слишком заплыли от гематом.
— Вика, меня зовут Павел. — Он взял ее горячую ладошку и осторожно сжал. — Вика, вы меня понимаете?
— Да.
Голос, как шелест сухой травы, неживой и далекий.
— Вика, я должен вас спросить об одной вещи. — Павел чувствовал себя негодяем. — Скажите, кого вы видели в тот день, когда случилось убийство Дарины? Не на месте преступления… А вот вы пришли в театр, шли в гримерку к вашему приятелю… Кого вы встретили на лестнице или, может, в коридоре?
— Никого.
Ее спрашивали об этом много раз, и других ответов у нее нет. Она никого не видела, в том-то и дело!
— Хорошо. — Павел погладил ее руку. — И еще вопрос: у вашей сестры не было романа с вашим приятелем, правда?
— Не было.
— Отлично, я так и думал. — Павел понимал, что ступает на тонкий лед. — Но с кем-то у нее был роман… с кем?
Запищал какой-то прибор, и доктор Круглов, тут же объявившийся в боксе, вытолкал Павла вон и снова подключил Викторию к системе.
— Я предупреждал: не волновать.
— Я и не волновал. — Павел пожал плечами. — Ну кое-что прояснилось. Спасибо, Семеныч. Пусть все твои пациенты выживут.
Павел шагал по коридору, обдумывая сказанное. Что ж, во всем этом деле есть некая странная подоплека, пока он не выяснил, в чем загвоздка, но у него есть у кого спросить.
