Среди содержимого сумки не было ничего особенного. Там лежало три тяжелых документа: два пергамента, и еще один, на бумаге. Их каноник послал в Авиньон, чтобы получить одобрение епископа. Теперь на них должным образом стояли все необходимые подписи и печати. Было также два других документа, присланных из Авиньона для каноника, относительно которых следовало принять меры, а еще письмо от епископа, адресованное лично Руффе.
Это было аккуратное, изящно написанное письмо и совершенно предсказуемое. В нем по пунктам указывалось все, что было необходимо сделать с присланными документами. Только в заключительном абзаце отсутствующий епископ приписал нечто озадачивающее.
«В настоящее время Вы уже должны получить документы, посланные четыре дня тому назад. Из-за уже проходящей болезни и других обязанностей я не стал связываться по их поводу с епископом Жироны. В результате решений, принятых на основании этих документов, возник ряд вопросов, которые я хотел бы предложить для обсуждения на совете. Я полагаю, что архиепископ получил подготовленный мною список, может, в Жироне и не надеются, но я все же рассчитываю на его самую активную поддержку. Я был бы Вам премного благодарен, если бы Вы переписали бы этот список и переслали бы его епископу Жироны во дворец архиепископа.
Если бы Вы смогли изыскать возможность поговорить с ним об этих вопросах от нашего имени, без сомнения, это было бы весьма мудро с Вашей стороны».
— Мы получали почту от его преосвященств на этой неделе? — спросил он своего секретаря.
— Почту? Конечно нет, — ответил секретарь. — Я бы сразу принес ее вам.
— Тогда, значит, она затерялась. Это весьма неудачно. Его преосвященство будет крайне недоволен.
В этот самый день в Жироне каноник дон Арно закончил подписывать тонкую стопку документов: разрешения, рутинные судебные решения, расписание служб на месяц вперед. Это было нетрудно. В каждом из этих случаев кто-то другой уже принял эти решения, обдумал принимаемые меры и взвесил все «за» и «против». Но, несмотря на это, он опустил перо и устало закрыл глаза. Пять дней обычной деловой суматохи до дна исчерпали его запас сил, и, к большой радости других каноников, он больше не стремился принять участие в любом событии, даже в самом незначительном.
Так что, когда Марк, дядя маленькой девочки из Сан-Фелиу, появился во дворце, таща за собой племянницу и требуя разрешения повидать каноника, его ждал холодный прием.
— Его преосвященство…
— Тот, кто заменяет его преосвященство, — начал Марк, — сказал мне, что, под страхом ужасных наказаний, если я узнаю что-нибудь новое, то я должен прийти и рассказать все ему. Ему. А не кому-то из других священников.
— Что-нибудь новое о чем? — спросил каноник, которого не было в тот день, когда нашли тело монаха.
— Мертвый францисканец, — зевая, сказал Галсеран де Монтетерно. — Отведите его к дону Арно, — добавил он, — даже если придется нарушить его аудиенцию.
— Аудиенцию с кем? — спросил первый каноник.
— С Морфеем, — ответил Галсеран. — К настоящему моменту он уже наверняка лежит поперек стола в объятиях бога сна, убаюкивающего его мечтами о возвращении его преосвященства.
— Роль епископа не под силу тому, кто чувствует потребность совать нос в каждую мелочь, от счета от мясника до числа восковых свечей, которые Монтетерно здесь жжет, — сказал Рамон де Орта.
— Глупость, свойственная человеку, — заметил Монтетерно.
— Вы его не знаете. Он вовсе не дурак, — сказал Орта. — Следите за тем, что говорите.
Дон Арно проснулся, провел шелковым носовым платком по губам и приказал секретарю ввести мужчину и его племянницу.
— Они не хотели впускать меня, ваше преосвященство, — сказал Марк. — Но я помнил, что вы сказали, и когда малышка увидела на рынке того человека и сказала, что он тот самый, ну, я решил, что надо пойти к вам и привести ее, потому что я знаю, что вы тоже захотели бы услышать, что она скажет.
Каноник закрыл глаза. На мгновение он задумался, а затем повернулся к девочке, потому что от нее скорее можно было добиться осмысленной речи, чем от ее дяди.
— Ты была сегодня на рынке с дядей?
— Да, ваше преосвященство, — сказала она. — Мама сказала, что я могу пойти.
— И ты видела что-то, о чем я должен знать. — Он ободряюще улыбнулся, но его улыбка вышла довольно натянутой.
