В тот вечер у молодого Саломо де Местре не было особых причин выходить за пределы еврейского квартала. Любые христианские праздники могли кончиться погромом, но Страстная и Пасхальная недели были самыми тяжелыми. Все двери и окна нужно было держать зарешеченными или закрытыми ставнями, включая задние ворота с их неизменным привратником.
Но Саломо был влюблен. В то утро он решил купить подарок своей возлюбленной, поскольку занятия с Юсуфом, учеником лекаря, закончились еще днем. Он знал, что у городского коробейника появились новые и очень красивые ленты. Некоторые из них были широкими, красивого, чистого, темно-красного цвета, который будет чудесно смотреться в ее волосах. Он пообещал себе, что вернется задолго до того, как город проснется от послеполуденной дремы.
Но он не обратил внимания на беспокойство коробейника. Когда он пришел, то увидел, что ленты сложены в короба, а палатка закрыта. Саломо потребовалось довольно много времени, чтобы убедить продавца, что его усилия по выкладыванию товара окупятся, а затем прийти к соглашению о цене.
Он с триумфом покинул палатку торговца, неся пакет с лентами, предусмотрительно спрятанный под куртку. На обратном пути, завернув за первый же угол, ему пришлось остановиться. На его пути стояла группа из шести или семи рабочих с верфи, смеявшихся и поддерживающих друг друга, поскольку все они были пьяны, хотя и в различной степени.
— Еврей! — завопил один из них.
— Хватайте его!
— Тащите его к реке и крестите, — скомандовал другой.
— К реке!
Саломо не был ни слабаком, ни трусом, но семеро против одного — это было явно слишком много для невооруженного человека. Он развернулся и бросился бежать.
Саломо был быстр, молод и совершенно трезв. Его преследователи двигались намного медленнее из-за большого количества выпитого и некоторой неопределенности цели. Он оставил их далеко позади, свернул за угол, но споткнулся о груду сломанных корзин, брошенных на улице.
Румеу тоже двигался очень быстро. Он добрался до казарм стражи епископа в то же самое время, когда рабочие с верфи вышли за ворота и, пошатываясь, отправились через город. К тому времени, когда патруль встретился с пьяной компанией, те уже тащили Саломо де Местре на мост через реку Онъяр. При виде стражников самые трезвые бросили свою жертву и убежали; трое оставшихся были слишком ошеломлены и плохо стояли на ногах, чтобы думать о побеге; их арестовали. Саломо был помят, смущен, но цел, он даже не потерял кошелек и ленты. Его проводили к задним воротам еврейского квартала.
— Где были стражники? — спросил Беренгер, епископ Жироны, когда ему сообщили о происшествии.
— Городские стражники играли в кости перед воротами еврейского квартала, они как раз приканчивали бурдюк вина, — сказал капитан. — Наш патруль был в другой части города. Ясно, что необходимо больше патрулей. Я удвою их число.
— Дорогой друг! — кричал торговец зерном, по виду вполне преуспевающий, своему приятелю, который занимался продажей овечьей шерсти. — Я только что вернулся. Какие новости?
— Есть множество новостей из Барселоны, — сказал торговец шерстью. — На верфях работа идет полным ходом, настроение в городе отличное. Уверен, что ваша торговля на подъеме.
— Все вполне хорошо. С этими недостачами, остатками и правительственным контролем за ценами трудно прилично заработать на торговле зерном, — сказал он. — Епископ по-прежнему собирается ехать в Таррагону? — добавил он. — Когда я уезжал, еще высказывались сомнения, поедет ли он.
— К сожалению, поедет.
— И когда он отправляется?
— Во вторник, на рассвете, как я слышал, — сказал торговец шерстью. — И берет с собой господина Исаака, своего врача. Мне это не нравится.
— А в чем дело?
— Господин Исаак — и мой врач тоже. Дорога в Таррагону длинная, проходит по горам. Такой путь за один день не осилишь. Их не будет целый месяц или даже больше. Много чего может произойти за это время.
— Возможно, он оставит заботиться о нас свою красавицу дочь. — Торговец заговорщически подмигнул другу.
Торговец шерстью не поддался на похотливый намек.
— Он берет с собой жену и дочь, — натянуто произнес он, — и ученика. Будем надеяться, что никто не заболеет до его возвращения.
— А кто остается вместо епископа, чтобы заниматься делами епархии? Монтерранес?
— Нет. Дон Арно де Корнильяно.
— Это невозможно, — сказал торговец зерном. В его голосе прозвучала смесь гнева и недоверия. — Не могу поверить.
— Почему вы так говорите? Это странно, но не невозможно.
— Да он терпеть не может его преосвященство. И он такой хилый! Удивляюсь, что кто-то может всерьез рассчитывать на него.
— Я говорил об этом отцу Бернату, — сказал торговец шерстью. — И этот добрый монах заметил, что ему предстоит подписывать документы, а не достраивать собор, а для этого его сил достаточно.
— Но почему на этот пост назначили худшего из врагов епископа?
