С 1930 по 1940 год выдающиеся мыслители: Маритэн, Бердяев, Дени де Ружмон, Эмманюэль Мунье, Габриэль Марсель —пытались создать немарксист-скую левую партию. Единственную левую, которая могла бы быть либеральной. Конечно же, нужно признать, что сегодня существует цензура оппозиции, цензура почти столь же фанатичная и антилиберальная, что и та, к которой принуждают режимы тоталитарных государств. Для интеллектуальной жизни западная оппозиция гораздо опаснее самой власти. Ее характеризует нетерпимость, а большинство леваков уповают на установление тирании, диктатуры в культуре. Примитивные свежеиспеченные марксисты, начитавшиеся трудов Маркса и игнорирующие историю последних пятидесяти-шестидесяти лет, надеются еще на установление «диктатуры пролетариата», штамп хорошо известный, который привел к самому страшному обуржуазиванию и который на самом деле является, по выражению выдающегося философа Сартра, диктатурой «над пролетариатом».
Глядя на «парижскую интеллигенцию», теоретиков, критиков, журналистов, часть которых были правыми,
когда накануне последней войны быть правым считалось хорошим тоном и безопасно, как сегодня считается хорошим тоном и модным и так же безопасно быть левым; наблюдая, как они вводят карантин, исключают, оскорбляют, не обсуждают и отказываются принимать во внимание аргументы и идеи тех, кто с ними не согласен, видя все это, демон, которого я от себя гоню, так и склоняет меня возжелать, чтобы западная администрация по делам культуры имела побольше власти. Мне бы хотелось порой, чтобы люди эти, такие изнеженные, такие обидчивые, такие свирепые, причем когда их подавляют не физически, а противостоят им теоретически, в переносном смысле, узнали, что такое настоящие подавления и репрессии, о которых они говорят и которых здесь не существует. Избалованные дети, частенько из богатых, что фанфаронят и рисуются в литературных салонах с бокалом в руке,—хотел бы я увидеть их проходящими школу истинного подавления. Позволили ли бы они себе на Кубе либо в Москве, или скорее позволила ли бы им цензура восстать, сказать хоть единое слово против одного только слова власти?
Есть святые и герои в литературе и в культуре, есть просто герои. Но не у нас. Хотел бы я увидеть, как наши, доморощенные, будут бороться против цензуры и подавления. Хотел бы я увидеть, как они будут писать в несчастье и опасности, с угрозой для своей жизни и своей свободы. Они бы отреклись от искусства, ниспровергли культуру, развенчали идею свободы; сейчас же они занимаются лишь бесплодными литературными упражнениями, безопасной полемикой, бесславными демонстрациями, которые создают им славу.
Да, иногда я хочу, чтобы появился французский, может быть, и парижский Солженицын. К несчастью или к счастью, этому у нас не бывать. И, признаюсь, я не желаю, несмотря ни на что, чтобы у власти оказались фашисты с того края или с другого.
Я хотел бы закончить, напомнив следующее: министры V Республики дали дотацию, и по праву, Жану Вилару, своему идеологическому противнику, в то время как авиньонские бунтари плюнули в лицо нашему крупнейшему театральному деятелю[111], омрачая последние его дни и, может быть, ускоряя его кончину.
В лицо плевали также и Жаку Лангу[112] в Нанси, и те, кто это делал, были не чиновниками министерства культуры, а врагами свободы, как и многие из тех, кто выступает сегодня с такой лицемерной страстью за свободу художественного самовыражения.
И опять-таки не Мальро, защитник культуры, оскорблял Жана Луи Барро в «Одеоне»[113], а толпа леваков, освиставших режиссера, поносивших его и издевавшихся над его постановками, зачастую противостоящими «общественному интересу». В результате Барро, уже не чувствуя себя защищенным, был вынужден сдаться на милость тем, кто его оскорблял.
Разве это служащие Мальро, Мишле или Дрюона режут картины, льют краску на произведения искусства? Осмелится ли кто-то протестовать против так называемых леваков, которые все это делают?
Смятение, противоречия, нетерпимость, ложь стали всеобщими. Но, еще раз и несмотря ни на что, опасность сегодня исходит главным образом не от власти, которая является властью бессильной.
Я не знаю, хороша культура или плоха; я не знаю, ведет ли она к чему-то, что позволяет нам жить, я не знаю, является ли она удовлетворительным ответом на наши проблемы, наши тревоги, на поиски смысла жизни.
Но я знаю, что опасность, которая ей угрожает, надвигается не только с той стороны, откуда раздаются крики об опасности.
Я ставил авангард везде, где мог: в «Театр Юшетт», в «Театр де Бабилон», в «Театр де Пош»... Почему бы не делать этого в «Одеоне» и в «Комеди Франсез»? Это лучше и больше дает.
